– Вы знаете, как я к вам отношусь… – беспомощно промямлил он. Ах, где все те вдохновенные, расцвеченные золотом и красками слова из его поэтической тетради?.. – Я не переживу вашего отъезда. Все, что я написал – это для вас. Я никогда больше не напишу ни одной строчки!

– Значит, стихи все-таки есть?

– Только о вас, о вас одной…

– Глупый мальчик! Да знаешь ли ты, сколько мне лет?

– Что мне за дело! Вы восхитительны! Ваши волосы, сверкающие в свете лампы…

– Подожди! У меня есть томик стихов Омара Хаяма, хочу его тебе подарить.

Она отошла от окна и принялась перебирать стопку книг, лежавшую на полу, рядом с открытым чемоданом.

– Вот, нашла!.. – Она изумленно умолкла, придерживая рукой воротник пеньюара у шеи. Опершись о подоконник, Адам легко вскочил на него и перекинул ноги внутрь комнаты. Теперь он сидел между раздвинутыми шторами, скрестив на груди руки и устремив на нее пылающий взор.

– Вот твоя книга… А теперь ты должен уйти.

Она подошла ближе, держа книгу в вытянутой руке, как держат лакомство для большой и опасной собаки, когда хотят ее задобрить. Адам взял томик и сунул за пазуху, даже не взглянув на переплет.

– Дороти… – прошептал он, сжимая ей руки, – я еще никогда не называл вас так…

– Это просто смешно, Адам! – она стояла в застывшей позе, в то время как руки юноши уже обнимали ее. Она глубоко вздохнула и расслабилась. Он ощутил ее всю под шелковой тканью пеньюара. Уткнувшись лицом в прохладную надушенную шею, в мягкие вьющиеся волосы, он прошептал:

– Помоги мне!.. Научи…

– Я не могу научить тебя сочинять, это дается только практикой, – она пыталась взять себя в руки, но голос ее предательски дрогнул.

– Я не об этом. Ты знаешь о чем…

– Мой дорогой мальчик, – сказала она с неопределенной интонацией, тогда как ее руки мягко коснулись его волос. Адам подхватил ее и, спотыкаясь, понес к кровати. На ходу он задул лампу, от чего показалось, что все звезды разом вбежали в комнату.

Той ночью Адам долго бродил по берегу реки, прошагав не одну милю. Он смотрел на знакомые созвездия, с трудом веря в то, что произошло. Его переполняла безумная гордость победы: он, Адам Джемиесон, доказал себе, что он – мужчина. А Дороти… ах, сколько в ней нежности, как она восхитительна! И все же теперь он смотрел на нее чуть-чуть иначе: она больше не была божеством на пьедестале. Она отдалась ему, богиня сошла вниз, в его объятия. И где-то в подсознании таилось легкое чувство сожаления: она не должна была уступать так просто, так сразу.

Это были чудесные мгновения, но, если честно, не совсем то, чего он ожидал на основании прочитанных книг. Все произошло слишком быстро и оставило оттенок грусти. Foeda est in coitu et brevis voluptos.[6] Нет, нет, он не должен так думать. Ведь он испытал восхитительные мгновения.

Дороти… В ее серых глазах вспыхивают золотые искорки, будто солнечные зайчики в зимний день. Ум у нее, как у мужчины, а кожа такая нежная. Скоро она уедет, и он никогда больше не увидит ее…

15

– Это безумие ехать в такое время по нижней дороге! – говорила Эстер. – Я лично не собираюсь искушать судьбу. Довольно уже того, что сегодня пятница, несчастливый день. Мы не должны подвергать мисс Баретт…

– О, я не боюсь воды, миссис Джемиесон! Чарльз, однако, настаивал именно на этом, коротком, варианте пути: старый мерин Барни хорошо знает дорогу, она пока вполне надежна.

– Тебе, Адам, нет никакой нужды ехать. Оставайся дома!

– Я очень хочу поехать, мама! – Адам сказал это сквозь стиснутые зубы. Новая усвоенная им манера разговаривать с матерью заставила Эстер уступить.

Дели сначала было велено оставаться дома, и она, скрепя сердце, смирилась. Ей сказали, что в половодье на дороге образуются опасные промоины, но если бы ей разрешили, она была готова презреть опасность ради удовольствия провести с мисс Баретт еще несколько часов. И вдруг она услышала:

– Если ты не боишься, Филадельфия, я бы попросила тебя поехать и подобрать для меня шелковые нитки. Мужчин просить бесполезно.

– Хорошо, тетя!

Она кинулась в свою комнату, чтобы приготовить все необходимое для раннего отъезда.

При выходе она столкнулась нос к носу с какой-то долговязой фигурой: это была Ползучая Анни, которая подслушивала у дверей, бесшумно подкравшись на своих длинных ступнях.

Наутро они поднялись с восходом солнца. Адам устроил так, что они с мисс Баретт оказались на одном сиденье. На ней был костюм из ткани в черно-белую клетку, длинная юбка закрывала ноги; широкий рукав жакета касался руки юноши, который чувствовал себя на седьмом небе.

Дели уселась так, чтобы лицезреть изящную Серую шляпку своего кумира, украшенную двумя пучками серебряных перьев; из-под шляпки падали на затылок светло-каштановые завитки волос. Ее обычно невозмутимое лицо сегодня выглядело чуть-чуть взволнованным.