Читаем Все реки текут - 2 полностью

— Да, это ужасно дорого, — сказала Дели, повернувшись к дочери. Ее всю передернуло внутри. Она тут же вспомнила три детских могилы в Эчуке, неподалеку от их большого дома, куда она с тетей Эстер, дядей Чарльзом и Адамом переехала после Кьяндры. Дяде Чарльзу наконец повезло, и он нашел нечто похожее на золотую жилу, которую тут же продал.

Три детских могилы… Три молодых красных эвкалипта: один эвкалипт — это Адам, второй — Брентон, третье деревце — ее последний умерший ребенок: девочка, родившаяся умственно неполноценной.

И в смерти этого младенца — да, она виновата. Виновата уже хотя бы тем, что желала этой смерти. Виновата, несмотря на то что доктор говорил, что младенцы с таким пороком практически не доживают до пятилетнего возраста. Виновата…

А четвертого деревца нет. Хотя есть в ее жизни четвертая потеря — ее первенец, мальчик, которого она даже не видела. Он родился мертвым, он даже не жил. Значит, не было и смерти как таковой, если он совсем не жил вне тела Дели.

«А четвертого деревца нет. Значит, я не виновата в смерти первенца, не виновата, несмотря на то что мало о нем, неродившемся, думала, все больше о Брентоне — что делать, я была тогда слишком молода! — но, значит, не виновата», — подумала Дели и сама себе удивилась: почему она связала эти три деревца на кладбище в Марри-Бридж с ушедшими из жизни ее близкими, родными, любимыми? Их гораздо больше, чем эти символические три эвкалипта на краю кладбища. А тетя Эстер, в страшных мучениях скончавшаяся от рака, а дядя Чарльз! А Чарли Макбин!.. А… А…

«Ах, что за наваждение!» — подумала Дели и слегка мотнула головой, словно молодой бычок, у которого чешутся пробивающиеся рожки и он мотает головой. Она хотела отогнать назойливые мысли, собраться и выслушать наконец Мэг.

— Я думаю, там ему будет хорошо, — наконец сказала Дели рассеянно.

Она подошла к Мэг и, положив ей руки на плечи, заглянула дочери в глаза:

— Милая моя, тебе очень было это… неприятно?

— Что ты, мама, я давно свыклась с этой мыслью… К тому же быть сестрой милосердия и провожать в последний путь — это почти одно и то же, — улыбнулась Мэг.

— Ты видела его?

— Нет. Он в леднике. Но думаю, что все в порядке, погода стоит не слишком жаркая.

«Он», теперь они называют Брентона «он», — подумала Дели и сказала:

— Даже и костюма нет у него приличного. — Дели легко погладила Мэг по плечам.

— Может быть, купить что-нибудь? Нехорошо хоронить в рабочих брюках…

— Да, видимо, придется. Хотя вот это Брентону действительно не понравилось бы.

— Ничего, если не здесь, пусть хоть там выглядит джентльменом, — сказала Мэг и смутилась, поняв, что сказала что-то несуразное. «Там», «там» — это где? Среди могильных червей? Бр-р-р!

Ее вздернутый носик дернулся, но не от чувства брезгливости, от чувства неловкости: что может подумать о ней Дели?

Но Дели ничего не подумала, лишь рассеянно повторила:

— Да-да, придется купить. Купи ты, пожалуйста. А денег совсем не остается. Нужно продавать баржу — иного выхода нет.

Дели замолчала. Наконец-то житейские дела вырвали ее из цепких лап воспоминаний.

— Значит, сорок фунтов стоит могила… Скажи, а могила Чарли Макбина далеко от этих трех эвкалиптов? — спросила Дели.

Мэг на секунду задумалась и вспомнила: ну конечно, Чарли! Как она могла забыть?! Чарли, их механик, которого она знала с раннего детства, крепко пьющий, когда у него не было работы, и с похмелья по утрам жевавший только лук с хлебом, чтобы протрезветь.

Скоро будет год, как на пароходе по утрам не разносится запах лука, смешанный с перегаром.

Чарльз Макбин умер почти сразу после того, как у Брентона случился последний удар. Видимо, Чарли понял, что ждать больше нечего и его старый друг и капитан, Брентон, уже не выкарабкается, и решил смотаться с этого света.

— Я сейчас не могу сориентироваться, где могила Чарли. Но кажется, что недалеко, — сказала Мэг.

— Хотя это не важно, — снова рассеянно сказала Дели и, отойдя от Мэг, слегка поправила волосы.

— Мама, ты плохо себя чувствуешь? У тебя бледное лицо.

— Нет, я хорошо себя чувствую. — Дели быстро подошла к письменному столу и взяла маленькое круглое зеркальце. Она взглянула на свое отражение: да, она действительно была бледнее, чем обычно. Но эта бледность, как ни странно, ей шла. Эта бледность только оттеняла ярко-синие глаза, ставшие еще более яркими после слез; оттеняла порозовевшие веки. Теперь Дели походила на одну из чопорных тетушек Аластера — родовитых аристократок, щеки которых почти не знали румянца.

Мэг внимательно следила за матерью, она чувствовала, что в душе Дели происходит что-то важное, что-то сейчас на ее глазах менялось в матери, но что — она не понимала.

— Мне стало немного грустно… от всего этого, — сказала Дели беспечно, ее голос прозвучал как-то жизнерадостно, что не слишком-то вязалось с обсуждением похоронных дел. — Как я тебе благодарна, что ты взяла на себя эти хлопоты!

— Мама, не надо благодарностей. Не надо!.. — почти капризно воскликнула Мэг. — Я чувствую, что именно я должна заниматься этим!