Читаем Всё хорошо! полностью

Отель «Росси» отражался в Фонтанке. Поверх него плыл силуэт грифона. Он размеренно махал огромными крыльями и величаво поднимал и опускал огромную голову. Что самое удивительное, в небе грифона не было. Старший лейтенант Воронов, длинный, как пистолет с глушителем, и виолончелист Миша Ковальский, посиневший от выпитого тумана, притулились к наросту еще не разобранной летней веранды ресторана «Фиолет». Из гостиницы выпорхнула окаблученная «ночная бабочка» в мокром манто и, пошатнувшись на высоких каблуках, упала в объятия полицейского.

— Юноша! — проворковала она прокуренно. — Я хочу подарить тебе вечность!

«Бабочке» было явно за сорок. Миша встрепенулся. Почему-то он напомнил Игорю цветок ириса с синеватой тяжелой головкой на тонком стебле, торчащем из синей вазы плаща. Каждый экзамен он приносил Александрине Давыдовне букет ирисов. Она каждый раз искренне изумлялась и сообщала, что это ее любимые цветы. Миша Ковальский взял даму за руку:

— Как чудесно вы это сказали!

Дама брезгливо стряхнула Мишину руку и удалилась. Воронов отметил, что пора проверять менеджмент отеля на причастность к сутенерству.

— Спасибо вам, юноша, — пробормотал слегка обиженный Миша и направился в номер. — А когда мне вас ожидать? Мне бы успеть до обеда, а то я снова здесь останусь, а теперь уже совсем незачем. — Ковальский заплакал.

Лейтенант Воронов записал свой личный номер на карточке отеля. Мишель Ковальский благодарно кивнул бутоном головы, стебель шеи опасно закачался.

— Портье, проводите гостя до номера и доложите о выполнении.

Ковальский протянул руку, долго тискал длинные пальцы неудавшегося пианиста и в конце концов извлек из недр плаща-вазы открытку. На открытке была афиша гастролей Бостонского филармонического оркестра в Санкт-Петербурге и портрет Ковальского с виолончелью.

С обратной стороны была надпись:

«В древнем Ханаане, недалеко от храма, находился круглый жертвенник с сиденьями вокруг него. Они предназначались для наблюдения за концом света. Считалось, что отсюда лучше всего можно будет увидеть Судный день. Так что люди тогда ожидали конца света в одной-единственной точке. И для них он был бы только концом времени, но вовсе не пространства. Потому что, если конец света виден в одной-единственной точке, это означает, что в данном случае и в данном месте отменено именно время. Это и есть конец света. Пространство освобождается от времени».

И ниже:

«Посетите Петербург — город, освобожденный от времени!»

Старший лейтенант вернулся в переулок Крылова, вошел в отделение, перекинулся издалека парой слов с дежурной, прапорщиком Оленькой, открыл одну за другой три железные двери и вернулся в свой кабинет. Феликс Эдмундович укоризненно молчал. Надо писать отчет о дежурстве. Или подождать до утра? Игорь уселся за стол, решительно положил голову на руки и закрыл глаза. Он проснется, и все окажется сном. Все равно так не бывает. Игорь стал мягко проваливаться в дремоту. Сон его пах особым запахом сцены: пыльного занавеса, канифоли, пота, духов. В кулисах стояла Александрина Давыдовна и строго смотрела на мальчика в черном костюме и белоснежной рубашке с галстуком-бабочкой.

— Не забудь про паузу перед третьей частью. Ты играешь Моцарта. Это вечная музыка. Когда мы исполняем такие вещи, мы соприкасаемся с вечностью. А это опасно, мой мальчик, нужно быть точным и очень осторожным. Ну, вперед!

Отчаянная трель не походила на Моцарта. Звонил телефон.

— Воронов, с бригадой на выезд! Ограбление в отеле «Росси», звонил портье, просил тебя лично уведомить. Ты в теме?

— Я в кабинете! Пострадавшие есть?

— Пока не ясно. Но заявителю «скорую» пришлось вызвать. Так что поторопись!

Дело, напоминающее одновременно мешок без дна и карман с дыркой, просочилось в реальность.

Старший лейтенант Игорь Воронов торопился. Он знал, что пропало в отеле «Росси». Как знал и то, что вся эта история каким-то невероятным образом связывает его с вечностью. А это опасно. Нужно быть точным и очень осторожным.

Шесть танцев со смертью

(Танцевальная сюита в двух актах и шести картинах)

Программа спектакля

От хореографа

«Танец мне позволяет говорить обо всем», — утверждал один из самых великих хореографов двадцатого века Морис Бежар. Я с ним категорически не согласен!