Читаем Всё хорошо! полностью

Вопросов не было. Воронов пожалел, что бутылка «Мартеля» пуста, и, удостоверившись, что ключи в кармане, отправился в подвал. Там, в подсобке у эксперта-психолингвиста, завхоза по совместительству, Ефима Борисовича Веревкина на куцем дерматиновом диванчике спал Мулла — личный секретарь и заместитель упомянутого сотрудника.

Сотрудник был тут же. Он смотрел канал «Культура» по старенькому телевизору «Горизонт». На мутном экране маячил какой-то тип в затертой кожаной куртке с растрепанными седыми завитками вокруг лысины.

— Садись, Игорек, чайку выпей. Или, может, покрепче чего?

— Спасибо. Некогда мне. Я спросить хотел…

— Погоди чуток. Давай поглядим. Однокурсник мой выступает. Доктор наук.

Воронов оседлал колченогий табурет и присоединился к просмотру.

Мутный образ увлеченно рассказывал:

— Чтобы понять, как рождаются городские мифы и суеверия, важно знать, к какой культуре принадлежит город, его национальную и этническую сущность. А чтобы выяснить степень мифологизированности, то есть степень влияния мифа на жизнь человека в городе, стоит произвести статистический анализ сбывшихся предсказаний и проникнувших в реальность невероятных историй. В Петербурге этот показатель в двадцать раз выше, чем в Москве, в четыре раза выше, чем в Праге, и в тридцать два раза превышает показатель Нью-Йорка. Возьмем в качестве примера одного из самых частых героев различных городских мифов — черта как родовое понятие, включающее всю нечистую силу (нежить). Черти отличаются от прочей нечисти способностью к оборотничеству: превращаются в черную кошку, собаку, свинью, чаще — в человека, могут принимать облик знакомого. В народных верованиях они постоянно вмешиваются в жизнь людей, насылают морок, заставляют плутать, провоцируют на преступление, пытаются заполучить их души.

— Вот, Игорек, слушай умного человека, а то живем и не замечаем, что вокруг нас происходит. Так собой увлечены, ангела от черта не отличим. А ты чего хотел?

— Да вот, про него узнать. — Лейтенант показал на спящего.

— А что, документы у него в порядке, работает исправно. Приболел вот немного. Шапку свою потерял. К погоде нашей привычки нет… Дал ему таблетку. Спит теперь.

— Давно?

— Да почти что с обеда. А, так ты про ключи? Прости, что не помог. Я-то стар уже по крышам лазать, а его будить не стал. Куда он с температурой, свалится еще.

Воронов устало вздохнул.

— А вы, Ефим Борисович, почему домой не идете?

— А что мне там делать в пустой квартире? Дети своей жизнью живут. Жену похоронил. Мне тут, с людьми, веселее.

— Ну, спокойной ночи.

— И тебе, Игорек, того же.

Воронов вернулся в кабинет. Вся эта странная история требовала немедленного расследования. Видимо, синюю папку оставила подозреваемая. Но откуда она знала заранее, что произойдет? И кто открыл дверь, если Мулла спал в подсобке? В кабинете стоял все тот же запах, все так же светила лампа под железным колпаком, все так же нес вахту неутомимый Феликс Эдмундович. Только вот синей папки на столе уже не было. Воронов даже не удивился. Посмотрел в развороченной куче конфиската, проверил сейф и решил посоветоваться после дежурства с Ефимом Борисовичем или даже с его другом — доктором наук.

— Я за сигаретами, — бросил в дежурку и вышел в ночь.

Старший лейтенант впервые испугался своей профессии, известной именно тем, что ей сопутствуют опасности. «Это дело, которое и делом-то назвать было нельзя, напоминало мешок без дна. Каждый раз, когда он уже вроде пуст, возникает что-то удивительное или весьма глубокомысленное. И пока ты контролируешь погружение собственной руки в этот чертов мешок, действительность выглядит весьма реальной и ощутимой. Неуверенность возникает, когда погружение делает контроль затруднительным, и возникает сомнение в том, существует ли еще та самая действительность, а порой и в том, существует ли еще твоя собственная рука…»^[8]

— Молодой человек! Простите, бога ради, если напугал. Где тут милиция, не подскажете?

Тщедушный и давно немолодой прохожий совсем скукожился под резиновым взглядом полицейского.

— А что, собственно, произошло?

— Это, если можно так выразиться, долгая история, с двойным, так сказать, дном…

Воронов пригляделся. Прохожий говорил с явным акцентом, но не как реальный иностранец, а как из СНГ или наш, что не дома жил. Синий двубортный плащ оставлял в поле видимости тонкую жалостливую шею, перевязанную галстуком-бабочкой, неуместно кокетливо выглядывающим из-под несвежего воротничка.

— А я не тороплюсь, у меня сегодня вечер длинных историй. Пройдемте, гражданин, до «ночника», надо сигарет купить. Так я слушаю…

— Может, и правда, надо все кому-то рассказать сначала, а то я сам запутался.

Человек неуверенно огляделся. Аполлон на Александринском театре подозрительно голубел в лучах подсветки, дождь, перемежаемый снежной крупой, стыдливой кисеей прикрывал зияющие необустроенностью подворотни, и город был похож на сказочный замок в стеклянном шаре из сувенирной лавки, который хорошенько встряхнули, и послушные блестки и шарики папье-маше заклубились вокруг колонн и статуй.