Читаем Всё хорошо! полностью

— Какие еще стихи? В стакане у вас точно вода? Я не перепутал?

— Вода, Дмитрий Валерьевич. А стихи профессор мне на реликтовом подоконнике показал. Сказал — ваши. Сохранились среди наскальных рисунков.

— Вранье, склероз и Альцгеймер.

— Жаль, стих отменный:

Жарко греет батарея,

А в душе моей темно.

То как зверь она завоет,

То опять гляжу в окно.

— Ну вот вы и рассмеялись. Значит, ваши стихи?

— Виноват, забыл. Публикуйте, если бумагу на ерунду такую переводить охота.

— Мы бы предпочли другое ваше стихотворение, из университетского сборника:

Ничего не вернуть. Все прошло.

Выбор сделан. Состав отошел.

Середина пути. Все не так.

Жизнь и смерть — мелочевка, пустяк.

Но на сломанных крыльях, сквозь боль

Мы взлетим, через тыщу неволь.

И земного безумья печать

Сбросим, чтобы не умирать!

— Да вы просто археолог!

— Скажите, а что надо сделать, чтобы крылья выросли?

— Крылья? Они или есть, или нет. Потерять можно, вырастить — вряд ли. Писанину эту сентиментальную выбросьте. Бредни мальчишеские.

(Вот ведь дрянь какая! Черт меня дернул согласиться на интервью, теперь не отвяжешься.)

— Извините, мне пора. Приято было познакомиться. Надеюсь, прежде чем что-либо печатать, вы пришлете материал на согласование?

— Непременно, Дмитрий Валерьевич. Знаете, вы и вправду «непростой мальчик». Я очень рада нашей встрече.

— Да-да. Технику не забудьте. А я вот надеюсь больше не встречаться.

— Зря вы так, господин Четвертаков. Впрочем, встречи и прощания от нашего желания так же мало зависят, как дождь или снег. Кто знает…

— Ксения Сергеевна, проводите госпожу Дубовскую!

— Дубковскую!

— Дубковскую! До вахты проводите!

— Огромное спасибо за заботу. До скорого свидания, Дмитрий… Валерьевич.

(Наконец-то посветлело. Я слышал, осенью в Скандинавии втрое возрастает количество самоубийств. Есть от чего. И чем дальше, тем больше. Куда уж тут улетишь, на сломанных крыльях? Это в юности мог, пока не знал, что жизнь все время на волоске держится. А, все равно конец света нам календарь майя на конец года запланировал.)

— Митяй, привет! Убегаешь?

— Привет, Макс. Заходи. Что-то срочное? Надо форму Вадьке в школу забросить и в мэрию. Опять мозги парить будут.

— Про тендеры эти сказать хотел. Прости за официоз, но, как соучредитель и финансовый директор, я категорически против. Прибыли не будет! Дай бог в ноль сработать! Ты этот китайский бизнес прекращай. Мы не благотворительная организация. Если завтра коммерческий проект не срастется, в минус уйдем.

— Срастется. Новые клиенты подтянутся. Надо на престиж работать, да и город чинить кто-то должен!

— Пусть кто-то и чинит. А у нас денег нет!

— Слушай, Шишкин, помнишь я тебе на первом курсе в морду влепил?

— Как не помнить. Меня потом родители месяц фильмами про Освенцим мучили, пока с сотрясением мозга дома сидел. Чего вдруг? Может, мне встать подальше?

— Сегодня с журналисткой одной беседовал. Она историю эту из Петергофа вытянула.

— Вот папарацци проклятые! А Петергоф-то жив? Все еще в Универе?

— Живее всех живых. Не знаешь, случайно, где Добряк?

— Да тут был, дисер вроде защитил. Мать его как-то на концерте видел.

— Ладно, лирика все это. Идти надо!

— Надо так надо, а денег все равно нет. Кстати, тебе из Таиланда сувенир.

— Спасибо, Макс, святой человек. Что это? Череп? Озверел?

— Ничего ты не понимаешь! Это колонка для айфонов. Вставляешь мобилу в черепушку, и — опа! — всем весело!

— Ладно, прости, спасибо. Надо похоронный марш качнуть для твоего девайса.

— Да иди ты…

— Уже ухожу.

— Козлова, я в мэрии до вечера. Совещание начальников подразделений завтра в три. И юристам ускорение придай, пусть еще раз контракт с «Хелл» проверят. Я утром заберу.