Читаем Всё хорошо! полностью

На его страницу заглядывало много женщин. Некоторые посылали смайлики, другие подмигивали, а иные предлагали встретиться и отправляли номера телефонов. Зейс никому не отвечал. Он заходил на все страницы, читал про пристрастия и увлечения, смотрел фотографии и удивлялся. Оказывается, вокруг кипела жизнь. Будто он нашел в лесу муравейник и расковырял его палочкой. В обнажившихся недрах миллионы насекомых жили своей, неведомой ему жизнью. Хотелось заделать пробоину, но чужая жизнь завораживала, приковывала к себе, не отпускала.

Так у инженера появилось новое увлечение — он стал завсегдатаем сайта, его рейтинг вырос, писем с каждым днем приходило все больше. Зейса это не пугало. Минимум раз в неделю у него была целая ночь, чтобы их читать. И вот однажды пришло подозрительное письмо от странной посетительницы. На ее страничке не было ничего, кроме групповой фотографии женщин в белых халатах — может, врачей, а может, рабочих на химическом производстве. Имени тоже не было — стоял аватар Lonely, одинокая, значит. В письме сухо и по-деловому назначалась встреча в Берлине. Lonely сообщала, что она из России, врач с какой-то странной специализацией, приедет в следующий понедельник на симпозиум, на три дня. Здесь же было название и адрес отеля. Больше ничего. Даже возраста, даже описания внешности. Ох уж эти русские! Инженер посмеялся про себя над наивностью и самоуверенностью одинокой докторши и решил, что тема исчерпана.

Однако в субботу ему снова приснился сон про тишину. Пришлось будить компьютер. Тут-то он и получил очередное письмо от Lonely. В нем была программа симпозиума и фотография темноглазой женщины средних лет с пышными волосами и мягкой улыбкой. Она сидела на стуле вполоборота — спина напряжена, а руки откидывают прядь волос. Женщина была одета в синий трикотажный жакет. Внизу стояла подпись: «Masha». Стало трудно дышать.

В воскресенье инженер Зейс не стал навещать родственников. Он взял собаку по кличке Гектор и поехал в лес. Там он долго гулял по замерзшим дорожкам, пока не нашел муравейник. Муравьи не спали, чинили очередную пробоину. Он наломал еловых веток, прикрыл поврежденный правый фланг, подумал, наломал еще веток, прикрыл весь муравейник и вернулся домой. Там он собрал чемодан, написал письмо в офис и записку жене, сел в сверкающий «Порше Кайен» и вбил в навигатор новый маршрут. Он ехал в Берлин.

* * *

Берлин был прекрасен. Он пах властью и деньгами. Но запах был не такой резкий, как в Москве. Облагороженный французскими духами и осмысленный немецкой философией, запах превратился в сложный аромат, где присутствовали напряженные нотки политических интриг, пронзительные — исторической перспективы и завораживающие — роскоши и окультуренности пространства. Пространства было много, Берлин знаменит парками, здесь даже есть лес в центре города.

Я решила пройтись пешком до Унтер-ден-Линден и, конечно, заблудилась. Приближалось Рождество. Город был украшен падающими голубыми огнями, зелеными елками с красными шарами и множеством разнообразных медведей. Наверное, потому что этот зверь красуется в гербе города. А может, медведи до сих пор живут в городском лесу? Я дошла до Банхоффа, посмотрела на новое стеклянное здание самого большого в Европе вокзала и вспомнила отца. Он так хотел съездить в Берлин, но что-то словно не пускало. Умер совсем недавно, года еще не прошло. Не болел, не жаловался, будто получил приказ и скончался в одночасье.

Вот бы сесть в поезд и поехать в Магдебург! Я помнила город, где родилась, только по рассказам мамы. Интересно, почему военные всегда женятся на учительницах? Она умерла давно, двенадцать лет назад. Отец сразу как-то сник и редко уезжал с дачи. Выбирался только в Академию, где продолжал преподавать до последнего дня. Даже учебник написал — «Фортификация и военная инженерия». Наверное, жалел, что у него нет сына, чтобы по его учебнику учился. Я ездила к нему каждый выходной, мы вместе сажали цветы и овощи, собирали урожай, а зимой смотрели мамины альбомы с фотографиями и открытками. На фотографиях были мы, а на открытках — Магдебург. Мне он всегда казался волшебным пряничным домиком, в котором живут аккуратные фрау и предупредительные герры. Все они непременно милы и прекрасно одеты, как люди на старых немецких почтовых карточках… Нет. Пусть остается таким, как я помню.

Пока я смотрела на собственное отражение в зеркальной поверхности вокзала, рядом возник нищий. Настоящий, как в Москве. Он что-то оживленно говорил, обдавая пивным перегаром, размахивая руками в рваных перчатках. Я растерянно улыбалась идиотской улыбкой глухонемого. Наконец до него дошло, что красноречие потрачено зря, и он злобно посмотрел на меня. Не понимаю, как европейцы определяют национальность. Даже когда мы путешествуем с Тонькой, одетой в «Прада» и «Валентино», все равно не ошибаются. Вот и этот привокзальный бродяга нацелил на меня палец и провозгласил: «Руссиш швайн», — презрительно развернулся и заковылял в сторону высокого мужчины в темном драповом пальто.