Читаем Всё хорошо! полностью

В смущении я быстро вернулась к пейзажу и виновато взглянула на подругу. Оказалось, что клич был посвящен прорыву метров в пятьдесят. Я осторожно погладила гаджет, устремляясь назад, к мечте. Что-то было подозрительно знакомое и притом первоклассно устроенное в выданном мне фото — выверенный наклон головы, длина стрижки, направление взгляда, а главное — степень улыбки. Может, она не лукавая, а ироничная? Увязнув в рассуждениях о различии между лукавством и иронией, я пропустила кульминационный момент перекрестка и чувствовала себя неловко, так как не могла предложить никакого мнения в ответ на животрепещущий вопрос:

— Ну ты видела? Как тебе эти олени?

Аллегорическое восприятие действительности было для Тони столь естественным, что в окно глядеть я не стала.

— Ты там спишь, что ли? А, в Зигги втюрилась. Ну слава богу. Не совсем пропащая. Виза-то не кончилась еще?

Я машинально помотала головой, все еще не понимая, к чему она клонит.

— Отлично! С понедельника берешь в роддоме неделю за свой счет и едешь в Берлин. Посетишь историческую родину.

Я расхохоталась. Хотя про родину она не придумала, я действительно родилась в Германии, отец был военным. Только я сама ничего про это не помню, мне и трех лет не было, когда мы в Москву вернулись. В середине девяностых, на пике безденежья, Федор заставил обратиться в консульство Германии на предмет ПМЖ как родившейся на ее территории, на что мне вежливо ответили, что, поскольку я — дочь оккупанта, дела моего рассматривать не будут.

Тонька сердито придавила педаль, и «мерседес», едва выползший из пробки, улетел стрелой, вновь одарив меня крепким объятием роскошного кресла.

— Зря смеешься! Сказала — едешь, значит, едешь. В командировку, на симпозиум перинатологов. Я поехать не могу, у меня здесь дел не переделать. А ты съездишь, не развалишься.

— Тонька, ты неисправима. Так нельзя. А моего мнения учитывать не надо? Может, у меня семейные проблемы?

— Именно! Наконец-то доперло! У тебя семейные проблемы. И ты поедешь их решать. В Берлин. Зигги я тебе обеспечу.

— Хорошо, поеду, если надо. Но на симпозиум и без Зигги. Кстати, а кто он такой?

— Ага, зацепило! Не трусь. Все будет о’кей.

Машина подъехала к моему дому и лихо затормозила возле ободранной двери подъезда.

— Ну, пока. Никакого привета дяде Федору. Вещи складывай. План выступления сегодня на почту брошу.

«Мерседес» взвился и исчез в мокром тумане. Я поплелась домой.

Не вступая в политические дискуссии, я съела суррогатную киевскую котлету, ругая себя за безволие, и отправилась в ванную. Моя мочалка пропала, а шампунь кончился.

— Ненавижу, когда берут мой шампунь! Мне его Тоня в дьюти-фри по спецзаказу покупает, а некоторые, не будем называть их отчества, у которых и на голове-то пять жалких кустиков, выливают мою собственность на свою лысину, даже не осознавая всей низости такого поведения! Тем более я презираю тех, кто не имеет собственной мочалки! Жалкие, ничтожные личности! — Тут я заметила, что говорю вслух, а из глаз текут настоящие слезы. Да что это со мной? Разве можно расстраиваться из-за таких мелочей? — Можно! Еще как можно! — кричу я в микрофон распылителя и, нахлебавшись водяной пыли, слышу стук в дверь.

— Маш, а Маш! Ты неприлично громко себя ведешь! Нельзя ли потише?

Дверь не закрывается, замок сломан, и Федина лысина восходит в образовавшейся щели, словно неудачный прототип луны. Внезапно случается метеоритный дождь. На луну обрушиваются баночки с кремом, скрабы и гели для душа, и даже сыплется морская соль. Впрочем, как раз соли было не жалко — из проливаемых мной в тот момент слез легко можно было восполнить боезапас.

Проревевшись как следует, я заглянула в почту. Там, среди свалки сегодняшних анализов, я обнаружила, что моя сорокасемилетняя пациентка Семикобылкина, вынашивающая первую беременность, обожралась конфет и имеет в моче сахар. Еще более душераздирающую новость я узнала про семнадцатилетнюю невесту семидесятилетнего режиссера Карапузова — к девятому месяцу у нее появилось ощущение, что она еще не доросла до ребенка, и нельзя ли что-нибудь с этим сделать? Я решила, что третьей подобной новости мне не пережить и пора закрывать ящик, но тут пришло Тонькино послание с двумя вложениями. В одном — резюме и наброски к докладу, а в другом — Зигги.

Вот так я очутилась сначала в самолете, потом в такси, а потом в гостинице «Грюнпарк» на Бенауэрштрассе, которая долгое время служила подмостками для железного занавеса. Вдоль этой улицы проходила граница между Западным и Восточным Берлином, здесь в 1961 году, за несколько лет до моего рождения, была возведена Берлинская стена — символ холодной войны. Для внезапно разделенных горожан это было вполне материальным заградительным сооружением, пытаясь преодолеть которое погибли сотни берлинцев. В 1989 году стена пала, а в 2010-м останки ее были преобразованы в мемориальный музейный комплекс. Все это я прочитала на развешенных в окрестностях стендах — отель был ближайшим соседом музея Берлинской стены.