Читаем Всё и сразу полностью

Призраки. Она и те, кто были до нее, друзья и коллеги, прохожие на улице и старые знакомые, включая их обоих и сам Римини. Единая расплывчатая масса. А чуть в стороне, в прозрачной пустоте, стол и мы, прочие. Игроки.

Мы так и сидим в машине у мола: рыбацкие лодки наконец ушли, остались только фургончик со жратвой да чайки у памятника-якоря.

Оказывается, ему хочется съездить на отдых. И куда же? Поскольку он никак не может определиться, решаю сам: мы с тобой на Сардинии. Так ведь мы уже были на Сардинии. А в Саленто? Да, Саленто годится. А сколько нам лет? Двадцать один, Нандо. Почему именно двадцать один? Просто – двадцать один. На нас панамы – тут я касаюсь его головы, – и рубашки с короткими рукавами – касаюсь плеч. А в нагрудном кармане – сигареты? Да, непременно сигареты в нагрудном кармане, мы ведь салентинская золотая молодежь. Небрежным жестом протерев запотевшее стекло, он выглядывает в окно и оборачивается ко мне:

– А по девчонкам кто из нас круче, Сандрин?

– Ты, понятно, но я дышу тебе в спину и в итоге все-таки догоню.

Его смех тонет в кашле.

– В Римини, Нандо, – говорю я. – Мы с тобой отдыхаем в Римини. Где полным-полно немок и курортных танцулек.

– Полным-полно танцулек…

Первую пропажу они обнаружили в 2007-м: в сейфе не хватало двухсот евро. Обсудили это за ужином, в моем присутствии. Слушай, Катерина, похоже, промашку мы где-то дали. Да, Нандо, видать, дураки мы с тобой старые, совсем считать разучились. В общем, деньги я решил не возвращать.

А через пару недель позаимствовал три сотни, которые вернул наутро, проведя ночь за столом. Еще через два месяца – восемьсот, наутро вернул. Через неделю – триста, наутро вернул. Еще двести, и сотню, и шесть. Все возвращал наутро или чуть позже, максимум дней за шесть. Потом, сев за стол в Пезаро, продул четыре тысячи, из которых девять сотен – их. Такую сумму мне было не вернуть.

Я ждал разговора, но так и не дождался. Зарплата моя в то время составляла тысячу четыреста евро, и, затянув пояс, мне удалось за два месяца скопить тысячу. Играя за столом со средними ставками, я дотянул до пяти тысяч двухсот. Девять проигранных в Пезаро сотен возвращать было уже поздно. Но я их вернул.

Тем же вечером они стояли на пороге моей комнаты:

– Сандро…

Он опускает окно и вытягивает руку, словно приветствуя возвращающийся в порт тримаран. Сжимает и разжимает кулак, ловя легкий бриз.

– Ты так простынешь.

– Попрощайся за меня с Монтескудо. – Не до конца расслышав, что он сказал, я не отвечаю, и он, обернувшись, повторяет: – Попрощайся за меня.

– Да съездим еще…

– Тот камень, что мы у церкви подобрали. Не забудь, он возле сарая с инструментами, прикрыт тачкой и плющом. Черепаха.

– Больно длинный для черепахи.

Он что-то бормочет, но я не слышу ни слова. Дожидается, пока я нагнусь, и повторяет:

– Возле сарая, понял?

Я киваю.

– Для тебя выбирал, – он откидывается на сиденье и машет рукой, мол, домой пора. Я жму на газ, чувствуя, что эта ночь станет последней.

Отношу его в кровать, переодеваю, застегиваю пуговицы на пижаме, накрываю до пояса одеялом. Потом беру за ногу, медленно тяну на себя, свешиваю с края. И долго еще стою на коленях.

По-крупному я блефовал всего раз: на виа Марончелли, на третьем этаже дома с ангелочками-путти у ворот. Январский Милан то прятался за яркой подарочной упаковкой, то исчезал в густом тумане.

Нас за столом пятеро, оплата наличными или под гарантию до двух дней: четыре тысячи за вход. Помимо меня, еще один по приглашению, плюс нерегулярный игрок с рекомендациями от надежных людей, цыпленок на ощип и хамелеон, для него это первая игра в Милане.

Цыпленок – аудитор, который, едва отучившись на аудитора, унаследовал небольшую фармацевтическую компанию под Пьяченцей: этот никогда не возмущался, всегда исправно платил, всегда оставался в проигрыше, всегда был обласкан. Хамелеон – бахвал лет сорока пяти, отпрыск нотариуса, от которого и перенял страсть к игре: отец за него ручается, пусть и не напрямую, но этого вполне достаточно, поскольку сам нотариус тоже в деле. Если же кровной гарантии нет, представить новичка должен кто-то из ближнего круга, как это произошло со мной: за меня поручился мой гендиректор, финансовый консультант и основатель рекламного агентства, где я работаю. Он фанатично предан мне с тех пор, как я в первый же год работы помог выиграть тендер на рекламу гербицидов. Уважение, доверие, ужины в Милане и у него дома в Монце, с женой и Джулией, и все в таком духе.

Второй приглашенный – бывший футбольный тренер. Нерегулярный игрок – лондонский эмигрант, сколотивший состояние в инвестиционном фонде: дружелюбный, улыбчивый, рубашка на размер больше, стрижка под ежик.

Карты сданы, но у меня полный голяк. С обмена – ничего нового. Сразу ясно, что цыпленок что-то затевает, упорно повышая ставки. Странно другое: отваливаются лондонец с хамелеоном, сперва один, сразу за ним второй. Есть у меня подозрение, что эти трое сговорились дать аудитору выиграть в обмен на процент. Бывший тренер тоже это понял и практически сразу слился.