Читаем Всё и сразу полностью

Игра в субботу, жилой комплекс под развесистым олеандром в Падулли – квартале Римини к западу от Ина Каза. Вход сто евро, фишки, нормальные люди. Он тоже там будет.

– В самом деле?

– Работа такая.

– А как же игра?

– Организаторы не играют.

– Максимум сто евро?

Тогда-то Бруни и сказал: тебе понравится, вот увидишь.

Утром он встает сам. Требует свитер, пропахший лосьоном после бритья, желает надеть его без посторонней помощи. Треники разрешает поддернуть на лодыжках. Еще хочет ботинки, я их ему шнурую.

– Сегодня получше?

– Получше, да.

Завтракаем, спину держит ровно, а лицо серое, пепельное. Съедает канестрелло[38], чай пьет уже стоя, прислонившись к разделочному столу. Оглядывает посуду, сваленную возле мойки.

– Ну и бардак, – это он обо всем: о стаканах, о банках со специями, о плите. Да еще в коробок спичек тычет: – Дай-ка глянем!

– На что?

– Не дашь ли осечки!

Я убираю канестрелли и ковшик с чаем, мóю и вытираю свою чашку. Беру коробок спичек, достаю одну, чиркаю – головка вспыхивает.

– Осечки не дал, что уж…

Пламя гаснет на середине соломки, а он все смотрит, точно она еще горит. Потом берет новую. Подносит к глазам, разглядывает соломку, головку, будто изъян ищет, прячет в кулак и выходит из кухни. Топочет по коридору к лестнице. Спускается по одной ступеньке за раз; я придерживаю под мышками, пока не оказываемся у двери. Там оставляю, возвращаюсь с куртками, а он уже вышел, прямо так. Накидываю на него куртку, пока идем через лужайку за гаражом, потом сворачиваем за угол и доходим до огорода. У капусты он останавливается, падает в кресло, только воронье гнездо шевелюры торчит.

Спичка так и зажата между большим и указательным пальцами, он пытается чиркнуть ее о подлокотник кресла, но роняет и нагибается, чтобы поднять. Я успеваю первым, протягиваю и, едва он в нее вцепляется, вижу – плачет. Под глазами синюшные мешки, а осень пахнет сухим деревом, как в детстве, когда он перед заморозками складывал поленья в дровницу. Вытираю ему щеку, чувствую горячее дыхание.

– Давай съездим в Равенну, Нандо. В Сан-Дзаккария. Я тебя свожу.

– Огород, Сандрин, – он шмыгает носом. – Выжги его к черту.

Столов, где вместо фишек ходили купюры, я избегал: слишком жесткие ставки. Избегал мест, где играют за несколькими столами одновременно. Избегал техасского холдема: дети онлайна как правило равнодушны к чарам ближнего круга. Намеренно выбирал часы, когда Милан бурлит, когда в толпе, как за стеной, проще скрывать томление в ожидании очередной игры.

По возможности просил обеспечить зеленое сукно: коснуться ворсинок тыльной стороной ладони, потереться запястьем, пока остальные отвлеклись на сданные карты.

Он не отрываясь глядит в тот угол, где растет лоза.

– Давай съездим в Сан-Дзаккария, Нандо.

– В Сан-Дзаккария? – видно, что он потрясен.

– Ну да.

– Знаешь, туда новую дорогу проложили.

Вытираю ему и вторую щеку. Почувствовав, насколько она замерзла, прижимаю крепче ладонь и держу, согревая. Потом помогаю ему встать, веду к дому.

– Нет, Сандро, в Сан-Дзаккария точно не стоит.

– Как скажешь.

Он косится на гараж:

– А поехали, да.

– Ты прямо как Сивая бабка!

Сивой бабкой звали одну старуху, известную всему Римини. На любой вопрос она отвечала отказом, который в мгновение ока превращался в согласие. Хочешь арбуза? Нет. Ладно, давай кусочек. Пойдешь на пляж? Нет. Может, через часок. Поужинаем с родней? Нет. К какому часу подходить? И так далее. Сивая бабка была совсем седой, а ее внуков я в какой-то момент даже считать перестал.

– Восемь, – уточняет он, когда мы съезжаем на шоссе «Адриатика» в направлении Равенны. Разлегся себе на подушках, поглаживает пальцем то пепельницу, то бардачок: те отполированы и блестят, как, впрочем, и рычаг переключения передач, приборная панель и коврики. Мы отдраили «рено» на заправке «Q8» на виа Мареккьезе, положили клетчатый плед, а к магнитоле приделали новую красную ручку. – Но на самом деле Сивой бабкой была твоя мама.

– По субботам.

– Нет, постоянно. Не только по субботам.

– Я помню только субботы. Пойдешь танцевать, мам? Нет, и не думаю даже.

– А в итоге первая на танцполе. – Он умолкает, за ним и я, так что к Червии мы подъезжаем, наслаждаясь тишиной, которую нарушает разве что едва слышное посвистывание двигателя.

Потом он говорит, что однажды даже рад был оказаться Сивой бабкой. Считай, только этим и спасся.

– В каком смысле?

– Да была там одна дамочка…

– В каком смысле?

– Ну, я сперва согласился, а после на попятный…

Мы проезжаем Червию.

– Это уже при маме было?

Он, приподнявшись на локте, выглядывает в окно: хочет увидеть солеварни. Бесконечный язык дороги тянется между соляными прудами, медленно уползая прочь от берега. Это зрелище его убаюкивает, только колени ходят на поворотах из стороны в сторону, выписывая чечетки, вальсы и кантри-вестерны.