Читаем Время вестников полностью

…Теперь Дугал мог только похвалить себя за предусмотрительность. За сохраненный маленький хрустальный флакон с притертой пробкой и бесцветным водянистым содержимым. Тщательно припрятанный флакон пропутешествовал через всю Азию, и Мак-Лауд опасался, как бы зловещее содержимое не растеряло своей силы. Напрасно — гнедой жеребец, перед чьей мордой возникла рука с поблескивающей стекляшкой, сперва удивленно расширил ноздри, потом чихнул, потряс головой и закружил по загончику. После второго или третьего круга конь неуклюже завалился на бок, негромко заржал, пытаясь поднять голову, и больше не шевелился.

Бедное животное не заслуживало такой участи. Но, как убедил себя скотт, надо же было проверить на ком-то действенность византийского снадобья. Отчего бы не выбрать для этой цели лошадь де Фуа? Она разделит судьбу хозяина.

Ржание умирающего коня не привлекло ничьего внимания. В темную палатку удалось проникнуть без особого труда, медленно двигаясь и не споткнувшись у спавших у порога слуг. Де Фуа негромко и безмятежно похрапывал, как свойственно человеку, чья совесть не обременена никакими угрызениями. Внезапно храп перешел в короткий задушенный хрип, и в шатре стало на удивление тихо. Дугал выжал еще с четверть часа — ничего не изменилось. Плохо различимый в темноте человек на походной лежанке не шевелился и не дышал, снаружи доносилась перекличка часовых и сонное конское ржание.

Дело исполнено. Чисто и безукоризненно, как всегда. Без свидетелей и малейших улик.

Наутро вполне живой и здоровый де Фуа как ни в чем не бывало вышел из своего шатра, обнаружил в загоне павшую лошадь и устроил славную выволочку конюху.

Троим заговорщикам волей-неволей пришлось признать, что подлунный мир еще не оскудел на чудеса. И что у них не имеется ни одного мало-мальски подходящего объяснения случившемуся.

20 мая.

Тарс, столица Киликии.

Мало что может сравниться с удовольствием от возвращения в цивилизованные края после долгого и изнуряющего похода. Пусть даже здешняя цивилизация устроена на средневековый лад, отсутствует паровое отопление и горячая вода из крана, а пищу подают на кусках хлеба вместо тарелок, но все же это — город. Настоящий, большой город, в архитектуре которого слилось воедино наследие Римской империи, традиции византийские, сирийские и даже отчасти франкские — с времен первого из крестовых походов.

Армянская столица Тарс — или, как ее еще называли, Тарсус, — принимала у себя крестоносную армию. В городской цитадели управитель города и посланцы царя Тороса раскланивались с Барбароссой и его свитскими. Героические освободители Гроба Господня, любопытствуя, шатались по узким прокаленным улочкам, продавая военные трофеи, скупаясь припасами и местными диковинами на память. Выручка городских таверн увеличилась едва ли не вдесятеро — при том, что городской совет специальным указом обязал торговцев снижать цены для франкских покупателей. Город мог предложить все, что необходимо усталому путнику, в том числе и последние новости.

Слухи ползли и множились. Доставляемые корабельщиками и торговцами, странствующими монахами, заключенные в письмах к родне, проживающей в Святой земле — сплетни и новости не знали преград и дальних расстояний. Гунтер фон Райхерт собирал обрывки сведений с каким-то болезненным любопытством, пытаясь выложить из них некую единую мозаику.

Король английский Ричард Плантагенет по-прежнему находился на Кипре, влипнув в очередной финансовый и юридический кризис. Чья-то сметливая голова надоумила его объявить Кипр отторгнутым от Византийской империи, взяв провинцию под свою руку — и тут же заложить роскошный островок со всеми его промыслами, доходами и виноградниками ордену Тампля. Орден весьма охотно согласился принять щедрое подношение, отсчитав Ричарду не то сорок, не то сто сорок тысяч полновесных безантов серебром и золотом. В Константинополе возмутились, и в треугольнике, составляемом Ричардом Львиное Сердце, Тамплем и Палатием, вспыхнула ожесточенная бюрократическая грызня. Покамест в виде обмена возмущенными и полными яда посланиями.

В окружении Ричарда появились новые лица. Ги Лузиньян, номинальный правитель Святой земли и король без королевства, бросил тянувшуюся уже второй год безнадежную осаду Акки и с несколькими кораблями примчался на Кипр. Одни говорили: для того, чтобы способствовать скорейшему продвижению крестоносного воинства к Палестине, другие — дабы удрать из лагеря, где свирепствовали чума, лихорадка и королева Сибилла, дама с весьма тяжелым и крутым характером, искренне недолюбливавшая своего трусоватого благоверного.

А вокруг Филиппа-Августа Капетинга, второго короля этого имени, творилось нечто странное. Безвылазно засев в кипрской крепости Колосси, всю осень и начало зимы он хворал различными недугами, не позволявшими ему принять участие в военных забавах и турнирах Ричарда. Несколько раз вспыхивал слух о том, якобы Филипп при смерти. Англичанин и его присные лицемерно выражали сочувствие и готовились к объявлению траура, однако Филипп вновь поднимался на ноги.