Читаем Время созидать полностью

Многие годы каждое утро начиналось для Тильды одинаково: с утренней почты, которую приносил Эрин, с проверки уроков Арона, с неотвязных мыслей о храме Многоликого. Это было ее жизнью, и день ее был расписан по часам, подчиненный тому же выверенному плану, что и работа строителей.

Но за последние четыре месяца Тильда почти – почти! – привыкла к разнообразию рассветов, холодных и сырых или солнечных и ярких, но неизбежно заставляющих подняться на ноги и идти. Или – ждать нового рассвета в каюте, в страхе, что очередной шторм опрокинет судно или снесет с курса и разобьет о скалы.

То были знаки беспросветной неопределенности.

Сегодня ее разбудил смех сына. Тильда лежала, закрыв глаза, и слушала, как Арон шепчется с Саадаром и они смеются чему-то, как за стенкой, что не толще бумаги, ходят, гремят, переругиваются, звенит медь хардийской речи и шипит, кипит раскаленное масло – дионийской. В этом было что-то… счастливое? Спокойное?..

Но миг полусна-полуяви истаял почти сразу же – и Тильда резко встала.

– Ты хочешь взять с собой Арона? – Она смотрела, как Саадар заворачивает себе и сыну в тряпицу остатки хлеба.

– А чего ему тут болтаться? А так где поднесет, где поможет – глядишь, монету получит. Да ты не боись. Я присмотрю. – Саадар хотел потрепать Арона по голове, но тот ловко вывернулся и показал средний палец.

– Постеснялся бы при матери, мелкий. – Затылок сына все-таки встретился с ладонью Саадара. Арон фыркнул возмущенно.

Тильда смотрела на них, улыбаясь.

Семья. Маленькая и бестолковая, но… любимая. Это слово – новое, из жизни другой женщины кисловатым и терпким гранатовым вкусом отдавалось на языке.

– Будь осторожнее… с магией, хорошо? – шепнула она Арону.

– Хорошо. – Арон пожал плечами. – Я же не собираюсь поджигать кошек и что-то такое.

Она проводила Арона и Саадара, и голод не дал ей заснуть снова, хотя всю ночь она не спала: кто-то скребся и шуршал в углах, и это было хуже всего – слушать чью-то деятельную возню, думать, что вот сейчас ядовитое жало вопьется в ногу или палец, ногу сведет судорога, и она останется лежать неподвижным камнем, пока эти жуки не выжрут ее глаза…

Эта комнатушка была до отвращения чужой. Но Тильда хорошо знала силу привычки, которая делает пригодным для жилья любое место – будь то чужой холодный дом, землянка в лесу или сырая каюта.

Воспоминание о доме Гарольда кольнуло сожалением, но эти сожаления Тильда отбросила. Ни к чему они. Стоило заняться делами: например, принести воду, убраться, найти еды – денег у нее не было, но имелся хороший шерстяной платок, который можно обменять на хлеб – в Сорфадосе теплые дни, а ночи…

Ральф одолжил ведра и коромысло, указал, в какую сторону идти – вниз по улице, потом направо. Покачал головой: да кто же так старается, ради этой комнатушки?..

Дорога вывела ее на небольшую немощеную площадь, на которой что-то строили – возможно, башню ратуши, из-за лесов не разобрать.

Только через пару мгновений Тильда поняла, как жадно, напряженно она всматривается в знакомую, привычную работу каменщиков, с бодрой песней ряд за рядом кладущих стену. Отвернулась. Вон он, колодец, рядом – женщины в очереди разговаривают о чем-то.

Тильда кивнула им, те поздоровались, приглядываясь с любопытством, недоверием, свысока – кто такая? Но заговаривать не спешили. Потом вернулись к своим делам, наблюдая за детьми, что носились по площади, бойко переговариваясь.

Ворот крутился тяжелее с каждым новым оборотом. А потом – коромысло больно впивалось в плечи. И казалось, что подъем обратно бесконечен – маленький шаг, еще один, и еще. И так до верха лестницы, и – снова спуститься и повторить все сначала.

Весь день Тильда отскребала комнату. Всех пауков с их драными паутинными лохмотьями безжалостно вымела прочь, всех многоножек, и рогатых жуков, и ящериц, и змей. После «Чайки» она не боялась почти никого – хотя понимала, что бояться стоит.

День был длинным, тяжелым и полным глухого, неприятного беспокойства, которое копилось, откладывалось внутри, несмотря на то что Тильда старалась выкинуть из головы все, что не касалось приготовления на общей кухне – среди чада, шума и ругани – плошки риса с требухой.

Саадар с Ароном вернулись вечером. Саадар вошел молча, как тень, сел на тюфяк, откинулся в изнеможении на стену, вытянув ноги. Ничего не говорил: тусклый взгляд, сгорбленная фигура.

– Ничего?.. – осторожно спросила Тильда. Она подошла и опустилась рядом, накрыв его ладонь своей. Потом нашла кружку, налила Саадару дешевого слабого пива. Смотрела, как он пьет.

Внутри расползалась пустота, от которой хотелось плакать.

– Ничего.

– А я продала платок. Зачем он мне тут? И приготовила обед, – Тильда говорила мягко, чуть улыбаясь. – Садись, я принесу.

Она знала, что обед вышел неважный – требуха и рис разварились, превратившись в вязкую кашу. Но это было лучше, чем ничего.

– Ты не поешь с нами? – спросил Саадар, когда Тильда принесла котелок.

– Нет, нет, я не голодна. – Тильда успела отвести взгляд так, чтобы Саадар ничего не заметил.