Читаем Время соборов полностью

Однако в этом мире дары сеньоров попадают в руки самых храбрых воинов. Это плата за отвагу. Следовательно, добиться небесных милостей человек может только подвигами. Распространение ценностей рыцарского кодекса придает христианству XI века героическую направленность. Самыми великими святыми становятся воины. Подобно святому Алексею, чьи аскетические подвиги воспевает поэма из 1040 стихов, написанная на народном языке для нормандского двора, эти святые предстают как образцовые рыцари, мускулистые воины, стойко принявшие мучения ради своего господина. Обществу, взбаламученному отрядами вооруженных всадников, было трудно услышать призыв к доброте и смирению, звучавший в Евангелии. Чтобы достичь сердец молодых воинов, чтобы привести их к Богу, священники, выросшие вместе с рыцарями в стенах замка и служившие в доме своего господина, представляли слушателям Церковь как некое воинство, которое Христос ведет в бой, вздымая крест, точно стяг. Они рассказывали о жизни святых воинов Маврикия и Димитрия, призывали рыцарей проявить такую же отвагу в борьбе, которую каждый должен вести с опасным и постоянно рыскающим поблизости врагом, с когортой лукавых бесов — вассалов дьявола. Под влиянием рыцарской культуры аналогии с военными действиями проникли во все представления людей того времени. Весь мир охвачен боем. Даже небесные тела противостоят друг другу. Монах Адемар Шабаннский увидел однажды ночью, как «боролись две звезды в созвездии Льва; меньшая, разъяренная и в то же время испуганная, бросалась на большую; другая звезда с гривой, состоявшей из лучей, оттесняла ее к западу». В те времена христиане, столкнувшись с чем-то таинственным, ведут себя так же, как во время сражения. Набожность считается вечным бдением в дозоре, цепью атак, приключений, схваток с силами зла. Каждый представляет свою земную жизнь краем, подвергшимся нападению и взывающим о защите, землей, которую честь обязывает возвратить Сеньору в целости и сохранности. В Судный день подвиги и проступки будут взвешены. На некоторых романских фресках изображен суровый Христос, держащий в стиснутых зубах меч справедливости и победы.

*

Что же нужно делать, чтобы не разочаровать Бога-Владыку, Бога, держащего меч, Бога, внушающего ужас, и добиться Его милостей? Быть может, следовало соблюдать Его законы? Но разве люди знали их? Никто не может сказать, что именно видели в свете Евангелия крестьяне, которые влачили жизнь в лачугах и, стоя у церковных дверей, издалека следили за жестами священника и прислушивались к отголоскам песнопений, не понимая ни одного латинского слова. Чего могли ожидать бедняки от сельского духовенства, избранного из той же деревенской среды, от кюре, толкавших перед собой в поле плуг, чтобы прокормить жену и детей, и быстро забывавших то немногое, чему они когда-то научились? Какой лик являл Христос самим священникам и что понимали они из Его учения? Вот, пожалуй, и все, что известно о религии, которую исповедовали рыцари. Вся она состояла из ритуалов, жестов, формул. Рыцарская культура, изгнавшая письменность, опиралась на слово и изображение, то есть на формализм. Если воин приносил клятву, для него важнее всего было не движение души, а поза, контакт, в который его рука, лежавшая на распятии или Библии, вступала с чем-то священным. Когда воин изъявлял желание поступить на службу к сеньору, это также оформлялось особым ритуалом — положением рук, набором слов, неизменно следовавших одно за другим, сам факт произнесения которых уже скреплял контракт. Вступая во владение фьефом, рыцарь таким же ритуальным жестом принимал от сеньора ком земли, флаг, какой-нибудь символический предмет. Подавленный неведомыми силами природы, дрожавший при мысли о смерти и о том, что следует за ней, рыцарь еще сильней цеплялся за ритуалы. Следуя им, он заслужит снисхождение Господа. Роланд умирает — он просит отпущения грехов, вспоминает рассказ о воскрешении Лазаря и о пророке Данииле во рву со львами. Но его спасает один-единственный жест — в знак высшего почтения он протягивает Богу правую перчатку, и архангел Гавриил спускается с небес, чтобы передать Господу этот символ верности[61]. Лучшей похвалы Роберт Благочестивый добился от своего биографа за то, что очень заботился о соблюдении различных церемоний, и особенно о том, чтобы литургию служили по всем правилам: «Он так тщательно следил за порядком богослужения, что казалось, не Бога приветствуют с пышностъю, подобающей любому другому сеньору, а сам Он появляется во славе Своего собственного могущества». Во время долгой агонии король, уподобившись монаху, не умолкая пел псалмы, а когда настал его час, «беспрестанно осенял крестным знамением лоб, глаза, веки, шею и уши».