Читаем Время Скорпиона полностью

Та девочка… иль это сон? Та девочка, которой он Пренебрегал в смиренной доле, Ужели с ним сейчас была Так равнодушна, так смела? – И картинно развел руками, изображая удивление.

Шура по-прежнему спокойно и молча стояла. Должен же он понять, что она не собирается вступать с ним ни в какие разговоры!

– Что, Шурочка, не хочешь удостоить ответом? Прости, я был тогда жесток. Но так было легче и для тебя, и для меня. Согласись, что гораздо хуже было бы рубить по частям. Поверь, Шурочка, ты – лучшее мое воспоминание. Сегодня увидел тебя и…

– Перестаньте, Олег Юрьевич, – перебила его Шура. – Кому нужны эти воспоминания? Даже странно слышать – Онегин, Татьяна… Раньше вы не отличались сентиментальностью. Что вы хотите услышать в ответ? Онегин, я тогда моложе, я лучше, кажется, была. И я любила вас; и что же? Что в сердце вашем я нашла?.. Или торжественную фразу, что я другому отдана и буду век ему верна? Вы были прекрасным научным руководителем и многому меня научили. Вот и все. Остальное никому не интересно.

– Вы изменились, Шурочка. Такая уверенная, спокойная… Все ошибаются. Я тоже. Стихи и воспоминания кажутся вам сентиментальностью? Я об этом как-то не задумывался… Вот еще позвольте, напоследок…

Я думал: вольность и покой Замена счастью. Боже мой! Как я ошибся, как наказан!

К ним подходил Дмитрий Иванович. Олег улыбнулся.

– Вот пытаюсь убедить вашу супругу, что пора подумать о докторской. У Александры Сергеевны все задатки для научной работы. Она человек увлеченный и очень нестандартно мыслит. Думаю, что и оригинальные идеи у нее имеются. Надо-надо, Шура, время уходит.

– Ох, что вы делаете! – засмеялся Дмитрий Иванович. – Сбиваете с толку мою жену. Вон она как серьезна. Уж я-то знаю эту увлеченность! Сам иногда, затаив дыхание, часами слушаю ее рассказы. Признаю, ваша на ука весьма увлекательна. Но что я могу поделать, если не хочется отдавать этой науке свою жену целиком. Очевидно, старческий эгоизм. Но если надо, то, что же… Одним доктором наук будет больше.

Шура улыбнулась мужу и покачала головой. Олег и академик тоже заулыбались, распрощались, и Вершинин отошел.

– Ты ничего не ела, бедняжка моя? – спросил Дмитрий Иванович, заметив тарелку с пирожками.

– Да вот взяла, а Вершинин отвлек меня своими разговорами. Сейчас вроде и не хочется уже. А ты? Тебе надо поесть. Хочешь я принесу?

– Нет, не надо. Я выпил со своими из НИИ по рюмочке и закусил немножко. Дома поужинаем и бутылочку разопьем, отметим.

– Нет уж, Дима, отмечать будем в субботу на даче. Ты и так устал от всей этой шумихи, бедненький. Скорей бы заканчивалось все.

– Да мы можем и не ждать до конца. Пусть народ гуляет. А мы пообщаемся еще полчасика и уедем. Ты тоже устала за эту неделю. Весь день на ногах с журналистами, телевизионщиками… Но ничего, завтра на дачу уедем, там отдохнем. Да, родная? – и поцеловал ей руку. Шура благодарно погладила его по щеке.

Большой семейный обед в честь юбиляра прошел весело, как всегда бывало на даче. Дядя Коля сочинил целую оду, смешную, ироничную, но в то же время очень теплую. Дмитрий Иванович был тронут, смеялся и благодарил. Гостей собралось много, и настроение у всех было приподнятое. Шуру немного раздражал Виктор, но не пригласить было неудобно. И ей пришлось изображать доброжелательность и заинтересованность его рассказами. Парень был плохо воспитан или настолько эгоистичен, что плевать хотел на других. Он перебивал взрослых людей, рассказывал совершенно неинтересные истории о редакционных интригах и продажности писателей. Шуру удивляло и огорчало, что умненькая, деликатная Оленька словно не замечает неловкости, которую создает Виктор. Спасало то, что народа было много, смеялись, шумели, рассказывали анекдоты, и среди всего этого он со своими историями был не очень заметен. Так что даже Виктор не испортил праздник. И после отъезда гостей они провели на даче несколько дней, отдыхая от юбилейной суеты.