Читаем Время Любви полностью

Пить он не пил ни капли. Попробовал ром, закашлялся, выплюнул. Шнапс только понюхал и отставил. Даже кофе не жаловал, а приглянулся ему шоколад на молоке. И я радовался, конечно, потому что непьющий пилот – это уж совсем фантастический персонаж, но и удивлялся. Думал, может, Укки только кажется взрослым парнем, а на самом деле дитя еще горькое? Не по годам умненький, очень послушный ребенок, а? Вундеркинд…

На девочек он косился и молчал. Если какая с ним заговорит – только что не шарахался, а мина такая, будто с ним человекообразный навозный жук пытается кокетничать. Но ни о чем не спрашивал, пока как-то я не остался у одной… допоздна.

Прихожу, а Укки не спит, читает. И не видит меня в упор, мой вежливый пилот. Без обычных «здравствуйте, Фог» и «доброй ночи». А я замечаю, что он, хоть и смотрит в книгу, не об этом думает совершенно – тошно ему и брезгливо до невозможности от моей безнравственности.

Тогда я говорю:

– В чем дело, Укки? Хочешь сказать – говори прямо, не мнись.

Поднял глаза – живой укор. Просто больное лицо. Тяжелое разочарование.

– От вас пахнет этой сладкой дрянью, Фог, – говорит. – Этой женской мерзостью. И у вас красная краска на воротнике. Вы трогали такую женщину.

– Положим, – говорю. – У меня-то уже наступило Время Любви, малек. Почему бы и нет?

– Почему, – говорит, – вы не женитесь? Как можно?

– Да нет, – говорю, – тут подходящих, чтоб жениться. Так, шкурки. Товар. И что ж теперь – не жить, что ли? Подумаешь…

А у этого дурачка чуть не слезы на глаза навернулись.

– Нет, – говорит, – невозможно. Недопустимо. Отвратительно. Простите, Фог, мне это отвратительно.

– Ты, – говорю, – мелкий еще. Вот наступит у тебя Время Любви, посмотрим, что ты запоешь.

Мотнул головой, прищурился, выдал:

– Да ни за что! Никогда человек, которому мать вручила меч своими святыми руками, не прикоснется к такой, как эти! К продажной! Которая с кем попало! Не мне вас упрекать, Фог, но это мерзко!

Бросил книгу, лег, отвернулся и одеялом укрылся с головой. И даже, вроде бы, всхлипывал. А мне было стыдно, хоть это и смешно звучит. Ребенок ко мне всей душой расположен. Невинное создание. Сиротка. А я по девкам шляюсь, вместо того, чтобы показать этому юному праведнику пример добродетели.

Но не жениться же для его удовольствия! Вот уж чего я не собирался делать в принципе, так это вешать себе на шею существо, пользы от которого на грош, а возможностей в смысле подстав – цистерна и маленький контейнер. Каждая женщина – потенциальный трепальщик нервов и источник повышенной опасности.

Но ребенку я это излагать не стал. Укки и так на меня еще два дня дулся, не заговаривал, отвечал сухо и кратко, но потом мы на дело улетели – и он сменил гнев на милость. А я после той истории конспирировался от собственного пилота, как только мог – лишь бы не видеть этого его больного лица. Правда, он, похоже, догадывался, что я все равно развратничаю… но смирился, скрепя сердце.

Он мне, видите ли, был благодарен и доверял. И никого у него больше не было, а меня он считал, видите ли, старшим товарищем и наставником. И простил, хоть не одобрял.

Великодушная зараза.

Я в первом же бою понял, что Укки – талант. Вообще без нервов парень – работал спокойно, четко и с компьютерной скоростью. И с легкой такой улыбочкой, злорадной. Но самое главное – чертовское у него было чувство партнерства, телепатическое почти. Немножко поподгонялись друг к другу, и он стал просто моей отдельной рукой: с полуслова, с полувзгляда понимал, чего я хочу. Опыта у него, натурально, недоставало, но чутье компенсировало. Ясно, что такой быстро научится.

И он учился. Лихо. Я нарадоваться не мог. Считал его через пару рейсов чем-то типа младшего братишки. И думал, что он слишком, все-таки, хорош для Мейны. Вот, прикидываю, бывало, куплю станцию и его позову к себе в партнеры. Все равно ему деваться некуда. Женится, наверное, с его-то моральными принципами, если только сумеет найти себе девочку подстать, чистую такую, как вода в пустоте. Ну и пусть, веселее будет, мне, понимаете, старому цинику.

Размечтался.

Мне даже хотелось ему подарить что-нибудь. Я ему передатчик собрал гравитоновый по типу его старого, на ультракоротких волнах, чтоб он из дома новости ловил. Он обрадовался, смотрел. Иногда меня позовет.

– Взгляните, – скажет, – Фог, у нас в горах весна уже… Ся-глян цветет, розовая метель… Знаете, в эту пору лепестки в воздухе, как снег, а под деревьями все розовое, подобно облакам на закате… розовые сугробы, сладкий запах…

Посмотришь – ну цветочки. А у него вид такой… Романтик, что возьмешь. Малек. По дому скучает.

– Да, – говорю. – Очень красиво.

А он смотрит благодарно и улыбается. Много ли надо… Хотя иногда его и посложнее цветочков вещи занимали. Фильмы еще любил, про древние века, почти целиком из поединков. Я видел краем глаза – бои исключительно прекрасно сняты, но сюжет всегда невнятный, бредовый какой-то… тогда я из его фильмов только и усмотрел, что живописные драчки.

А однажды Укки посмотрел новости и говорит: