Читаем Время и книги полностью

Людям порой кажется, что занимающие высокое положение и наделенные властью имеют больше свободы говорить и делать что вздумается. Совершенно напротив: у них меньше всего такой свободы, ведь они у всех на виду. Это наблюдение не мое личное, а человека куда более мудрого (я говорю о Томасе Тулли): «In maxima quaque fortuna minimum licere». Те, кто имеет больше власти, пользуются наименьшей свободой.

Человеку положения скромного достанет обычного ума. Он может позволить себе маленькие прихоти и ошибки, и мало кто обратит внимание. Но тот, кого все знают, постоянно выставлен на всеобщий суд.

Нам следует радоваться, если люди, способные властвовать и наделенные властью, берутся нести это бремя. Они заслуживают огромной благодарности за то, что они в вечных заботах, что им хватает терпения править и жить публично. Счастье для мира, что кто-то рожден и взращен для власти, и привычка облегчает ему сию тяготу. Куда проще подчиняться справедливому и мудрому правительству (я едва не сказал – любому правительству), чем править справедливо и мудро.

Я не думаю упрекать тех, кто отдает себя служению обществу. Они поступают хорошо, и мы перед ними в долгу. Некоторые люди могут прекрасно послужить Богу и государству, ибо в силу своего воспитания и образования более прочих способны вершить великие дела; и тот, кто за это берется, вдвойне заслуживает почета.

Преимущество людей, ведущих праведную, уединенную и созерцательную жизнь, заключается в том, что им не на что отвлекаться. Их ум и интересы сосредоточены на чем-то одном, и вся сила их устремлений направлена в одну сторону. Их мысли и усилия слиты воедино, и потому они живут цельной жизнью и находятся в согласии с собой.

Ничто не вознаградит человека в полной мере за труды и волнения, связанные с государственной и общественной деятельностью, лишь необходимость или надежда (а скромный человек вряд ли лелеет такую надежду) сделать больше добра, чем может частное лицо».

Чтобы не утомлять читателя, я опустил несколько абзацев. Конец же записи таков:

«Способность и возможность сделать больше добра – благовидный предлог, прикрывающий стремление к власти и величию. И если мне скажут, что человеку, дабы не быть глупцом, потребно некоторое честолюбие, я справедливо и без намерения оскорбить отвечу: в отказе от величия ничуть не меньше честолюбия, чем в погоне за ним, только это честолюбие редкого сорта и менее опасно, ибо незаразительно».

Этот кусок написан, очевидно, au courant de la plume[101], и думаю, если бы архиепископ перечитал его, он поменял бы какое-нибудь слово или предложение, подчистил бы; и все равно это вполне удачный пример его простого и незамысловатого стиля.

Вполне вероятно, что, прочитав цитату, вы скажете себе: «Ничего особенного, всякий может так писать». В Музее современного искусства в Нью-Йорке есть картина голландского художника Мондриана; она состоит из нескольких черных полос и одной красной – эти полосы делят полотно на квадраты и прямоугольники. Непонятно почему – стоит один раз увидеть картину, ее уже не забудешь. Есть в ней что-то странно навязчивое. Смысла в ней никакого, непонятно, чем она так волнует и одновременно радует. Кажется, стоит взять линейку, тюбик черной краски, тюбик красной – и сам такую напишешь. Что ж, попробуйте.

Много лет назад издатель большой энциклопедии предложил мне написать статью о жанре рассказа. Я был польщен, но предложение отклонил. Поскольку я и сам пишу малую прозу, то решил, что не смогу раскрыть эту тему достаточно объективно. Любой автор создает рассказы именно так, как, по его мнению, следует; в противном случае он писал бы иначе. Писать можно по-разному, и каждый выбирает тот способ, который наиболее соответствует его индивидуальности.