Читаем Время Анаис полностью

Бош уронил газету, затем поднял и, скомкав, швырнул в угол.

Мать его оставила, твердя, что она честная женщина, что во всем виноват кто-то другой. Метр Уар защищал его без всякой убежденности, из одного лишь чувства долга, потому лишь, что был другом отца. Судебный следователь пытался его понять, но они слишком далеки друг от друга, тот обитает совсем в ином мире. А сегодня, после доклада комиссара, его словно подменили.

Лишь один неухоженный на вид профессор относится к нему пока по-людски — не потому, что понимает его, Альбера, а потому что, похоже, между ними налаживается какой-то контакт. Почему-то Бошу казалось, что профессор холостяк и, должно быть, ходит есть куда-нибудь в трактир. Альбер не мог представить его ни в кругу семьи, ни за партией в бридж с друзьями, ни, тем более, на какой-нибудь официальной церемонии. Может быть, и он украдкой посещает дома свиданий или подбирает девиц на тротуаре? Как знать! Может, и у него есть своя Анаис?

Во всяком случае, профессор знает о существовании подобного рода явлений и не считает это непременным признаком сумасшествия или испорченности натуры.

Но действительно ли это так? Не ошибается ли он, Альбер, на этот счет? Может быть, профессор все же считает его помешанным? Разве психиатрам не свойственно относить к ненормальным всех, кто попадает в их поле зрения?

Внезапно Альбера обуял страх. Задумавшись, он не услышал шагов надзирателя и удивился, когда ему принесли ужин. И встреча с матерью, и газеты, и его откровенность — в расчете на то, что его поймут, — вдруг представились ему предвестниками какой-то неуловимой опасности. Ведь каждому его слову может быть придан совсем иной, дурной смысл.

Альбер решил подготовиться к завтрашнему дню. Надо, просто необходимо объяснить этим людям, что он собой представляет. Если он и рассказывал о Гро-дю-Руа с такой охотой, то лишь потому, что жизнь его, по существу, состояла из двух периодов, совершенно не похожих один на другой.

Понял ли это профессор?

Гро-дю-Руа — это прежде всего солнце. Все воспоминания Альбера были озарены солнечным светом. И еще — невинность. Вот то самое слово, которое непременно нужно будет произнести. Гро-дю-Руа — это особый мир, с жизнью сложной и трогательной; там обитал старый Гарсен, похожий на Деда Мороза или гнома из сказки о Белоснежке, там жил отец, который варил уху во дворе и играл после обеда в шары перед зданием почты. То был мир, где никто не говорил о деньгах, где рыбаки, чинившие свои сети, казалось, так и просились на рождественскую открытку. Даже господа, приезжающие летом отдыхать, важные и серьезные у себя в Лионе или Париже, тут, словно мальчишки, облачались в шорты и развлекались, подражая рыбакам. Столь же смутным, нереальным миром представлялись Альберу и Ним, и лицей.

Но одно Альбер уяснил: люди в этом мире не придерживались общепринятых правил, вот в чем дело! Именно для того, чтобы не следовать этим правилам, такие, как метр Уар, каждый год приезжали в Гро-дю-Руа провести свой отпуск.

Отец, который не работал и уже в свои сорок два года получал пенсию, тоже не придерживался правил. Вот почему все любили его, ходили к нему в гости.

Анаис тоже не придерживалась общепринятых правил. Но ее поведение объяснить труднее. Мать упомянула про Франсуазу, которую он едва помнит, хотя в детстве дружил с ней. Однажды она заявила:

— Когда мы вырастем, я стану твоей женой. — И, уставясь в упор, прибавила: — Скажи, что согласен.

Франсуаза была дочерью почтмейстера, довольно смазливой. В городке все это отмечали. Но разве у нее был такой живот и такие ноги, как у Анаис?

Альбер не мог себе представить, что снимет с Франсуазы платье и ляжет с нею в постель. Наверняка она мечтала о красивой свадьбе с посещением мэрии и венчанием в церкви, а затем свадебным путешествием, по возвращении из которого их ждал бы дом — полная чаша.

У Анаис не было таких мечтаний. У нее был живот, к которому Альбер в течение многих лет мечтал прижаться, который мог бы поглотить всех мужчин.

Никто бы его не понял и не одобрил, если бы он решил жить с Анаис, если бы заявил, что намерен отыскать ее в дальнем конце пляжа или в лощинке возле канала.

Но разве другие, в их числе и его отец, не были движимы тем же желанием, что и он? Чего же они стыдились, если и их преследовал тот же образ?

Правда, он стыдился и сам. Разумеется, потому, что о его тайном желании могли узнать другие. Не забыть бы объяснить все это завтра профессору. Ведь если бы ему не было стыдно, он остался бы в Гро. Жил бы в бараке, как другие рыбаки, у него тоже была бы лодка. И Анаис. Надо было бы лишь договориться, чтобы она вела хозяйство.

Окажись он способен на такой шаг, разве пришло бы ему в голову ехать в Париж?

«Твой отец умер, малыш. Теперь ты глава семьи. Нужно взять на себя бремя ответственности, подобрать себе занятие…»

Так проникновенно твердили ему в день похорон, а вечером все, кто разглагольствовал, упились в стельку. Некоторые, возвращаясь по набережной к себе домой, горланили песни…

— Я объясню вам, господин профессор…

Я объясню вам…