Читаем Времена и люди полностью

— Комнаты у меня — хоть на коне скачи, — говорил будущий хозяин, бай Костадин. — Понравится тебе — живи, нет — поищем еще где-нибудь. Квартир здесь сколько душе угодно, дома большие, а народу мало. Ну, по сравнению с другими горными селами наше еще хоть куда, населенное. Из-за климата или, скорей всего, из-за минеральной воды. Да и мраморный карьер поблизости. А иначе бы и Ушава опустела, как и другие села. У нас только трое или четверо уехали, но придет весна — выползут из ущелья на такси, то крышу подправить, то оградку, огороды вскопать, колодцы почистить. На лето сюда приедем, говорят. Дачники.

Они поужинали. Бригадир поспешил раскрыть свою знаменитую записную книжку. Полистав, сказал: «Ага, вот оно!» — и принялся пытать Филиппа бесконечными своими вопросами. Экзамен устроил. Филипп, весь в поту, стискивал зубы, терпел, отвечал запинаясь.

На помощь пришла хозяйка, жена бай Костадина:

— Косте, и завтра день будет! Успеешь, поспрашиваешь еще парня.

Хозяин принял критику во внимание — незаметно, непринужденно стал рассказывать о том, как бай Тишо его «начальником сделал».

— Я его первый поддержал, когда задумал он виноградарство возродить у нас в ущелье. Я за него горой встал! — говорил бригадир, слегка захмелев от сытной еды и крепкого питья. — Зато и бай Тишо обо мне не забыл — бригадиром поставил, понял?

— Косте, ложился бы ты! А для тебя, парень, я там постелила, — суетилась хозяйка.

В комнате, которую ему отвели, пахло тимьяном, и Филипп с радостью вдохнул этот с детства знакомый запах. Вдруг стало страшно, что от сладкого этого тимьянного запаха можно задохнуться, и он слегка приоткрыл окно. В узкую щелку, как кнут, вонзился свист падающей с высоты реки, и сквозь голые ветви деревьев сверкнуло белое, расчесанное камнями водяное руно.

На третий день Филипп не столько понял, сколько почувствовал, что приезд сюда был ошибкой. Возвращаться неудобно. Больше всего из-за бай Тишо. Можно было, конечно, хитрить — он слыхал, другие так делали. Можно было. Можно было предоставить все делать бригадирам, в первую очередь бай Костадину. А самому вертеться возле для порядка да отвечать на его вопросы, почитывая тем временем кое-что по новой специальности. Можно было, но он не захотел. Жизнь его должна быть полноценной, не желал ее поганить бесконечным враньем. Он был нерешительным и всегда сомневался в себе, но ложь ему претила: за ней ведь все равно не спрячешься.

Он начал читать. Вслушивался в разговоры крестьян. Было трудно, особенно в самом начале. Получалось, что знания, вынесенные из техникума, не пригодились: там учили только огородничеству. А здесь он должен был учиться, а затем и людей учить, как выращивать рожь, овес, табак и лаванду. Да к тому же ушавцы (как, впрочем, и все крестьяне на земле), отлично зная свое дело, придирчивы были к тем, кто приезжает откуда-то их поучать. Уверенность, которую Филипп с каждым днем приобретал, понемножку вдыхала в него надежду, что придет час — и он почувствует себя полноценным специалистом. Естественно, находились и шутники, которые частенько подшучивали над новичком, только подковырки их не ранили его так, как несколько слов Главного сегодня утром… Имел ли Сивриев основания его упрекать? Наверное. Тогда откуда же эта горечь, разъедающая душу?.. Должно быть, есть в отношениях между людьми нечто неуловимое, незаметное, чего до поры не принимаешь во внимание. А потом оказывается, что именно оно, это незаметное и неуловимое, влияет на ход событий и даже его направляет…

Назавтра он решается пойти к Марии. В самые тяжелые годы она не переставала заботиться о нем, как мать родная. Надо рассказать ей о бегстве из Ушавы.

Но дом ее на запоре, и Филипп отправляется на птицеферму, где работает сестра.

Вечерний ветер проносится над желтовато-зеленым покровом лугов, ласково теребит молодые деревца и затихает в винограднике, где-то по другую сторону дороги. Но, может, это вовсе и не ветер, думает Филипп, а последнее живительное дуновение уходящего дня — чтобы слабые, неокрепшие ростки выдержали до утра, до восхода солнца?

Вот и строгие стены центрального корпуса, где работает Мария.

Брат и сестра, сдержанно поздоровавшись, садятся на скамейку. Мария чувствует неладное, и его желание исповедаться постепенно тает. Он, боясь скандала, прерывает рассказ, делает вид, будто пошутил. Сообщает небрежно: высокое начальство переводит его в Югне. При этом нарочно не упоминает имени — пусть сама гадает, что за начальство вершит его судьбу.

Мария прижимается спиной к стене, закрывает глаза. Объяснение, видно, успокоило ее.

— Так-то оно и лучше, — говорит сестра. — Да и дом больше пустовать не будет.