Читаем Времена и люди полностью

Филипп стоит у открытого окошка. Утренняя свежесть, многоголосие соловьиных трелей, рев потока — невидимого, несущегося где-то внизу, на дне ущелья, — опьяняют его, завораживают.

— Филипп! Эй, Филипп!..

Парень вздрагивает, неизвестно почему прикрывает створки окна и выбегает из дому.

— Давай сюда! — кричит бригадир. — Главный пришел.

Они оба в зернохранилище: Тодор Сивриев сидит на мешках, а бай Костадин, бригадир, стоит перед ним, вытянувшись в струнку, и вроде докладывает ему о чем-то.

— А, вот он ты, — бормочет Сивриев, увидев Филиппа. — Почему затягиваете сев кукурузы? Хорошую погоду упускаете.

Бай Костадин снова принимается объяснять: дескать, поля вспаханы на аршин, инвентарь отремонтирован, все готово, так что хоть завтра сей.

— А семена? Обработаны?

На этот раз бригадир смотрит на Филиппа.

— А эта работа, Фильо, пожалуй, как раз для тебя.

Сивриев встает, растирает каблуком на цементе погасшую сигарету.

— Я пойду к ямам с картофелем, а вы начинайте.

Филипп медленно, вразвалку подходит к ящикам и мешкам в углу склада. Он нарочно медлит, будто бы для того, чтобы вспомнить, как же именно производится обработка семян. Да разве вспомнишь то, чего не знал никогда?

Сказав бригадиру, что должен ненадолго выйти, он идет к себе на квартиру. Но в учебниках, которые привез с собой, пишется все об овощах и ни слова о кукурузе и пшенице. Парень возвращается на склад почти в отчаянии. И надо же: именно в это время приходит Сивриев. С ним целая толпа зевак, которые останавливаются в дверях, и в зернохранилище сразу становится темно.

— Ну, давай-ка посмотрю, что вы тут успели.

Дальше все происходит как во сне. Филипп не помнит того, о чем расспрашивал его Главный и что он ему отвечал. «Иди собери вещи и жди меня около джипа», — как в тумане слышит он голос Сивриева. Смысл сказанного доходит не сразу, и потому парень продолжает стоять как истукан.

Сивриев тем временем отдает людям какие-то распоряжения. Засучив рукава, он консервной банкой черпает препарат для обработки кукурузы. Нечаянно подняв голову, вдруг замечает оцепеневшего, поникшего Филиппа.

— Ты здесь? Что ж, если пешком идти хочешь — твоя воля. У меня времени нет ждать. У меня еще триста дел, понимаешь?

Филипп бежит на квартиру, туда, где подкова рощи выгнута круче всего, запихивает в чемодан свои вещи и, избегая встречных, выходит на дорогу, ведущую в Югне. Вокруг зелено, щебень сухой, утоптанный, и шаги звенят и отдаются эхом, как в пустой бочке. То и дело останавливаясь, он прислушивается, не едет ли джип Сивриева, и снова шагает, не чувствуя ни усталости, ни тяжести облупленного своего чемоданчика.

Сильная боль обычно притупляет незначительные неприятные ощущения, а иногда и вовсе их заглушает. Может быть, тогда человек становится менее чувствительным. Наверное, это в таких случаях говорят, что каждая последующая струя воды кажется не такой холодной, как предыдущая…

Ребристый снежно-белый щебень обрывается перед Струмой, и старый каменный мост выводит дорогу к широкой асфальтовой ленте, тянущейся по дну ущелья.

Филипп останавливается на середине шоссе, голосует при появлении первого же грузовика. Незнакомый шофер наказывает ему придерживать ящики в кузове, чтобы не болтались. И вот грузовик несется по пустому белому пространству, где, кроме разгулявшегося невидимого ветра, ничего больше нет. Ветер продувает спутанные мысли, то и дело возвращая их к началу дня.

В сущности, что случилось? Может, он сам накачал себя, как футбольный мяч, а на самом деле не произошло ничего из ряда вон?..

Грузовик въезжает в Югне. Филипп опускает голову, пригибается к борту. Когда приближаются к его улице, он стучит по крыше кабины и, не дожидаясь, пока машина остановится, спрыгивает на землю и бежит к дому, точно вор. Запершись у себя, он бросается на кровать вниз лицом.

До вечера его никто не тревожит. Но около шести часов вдруг влетает Таска, секретарша председателя. Хлопнув дверью, останавливается на пороге.

— Партийный секретарь сказал, чтоб ты немедленно явился.

— Зачем?

— Не знаю. Они там ругались. Сивриев, Нено и бай Тишо. Бай Тишо говорит: «Моя ошибка! Моя ошибка!..»

— Не пойду!

— Да ты что?

— Так и скажи — не пойду.

Вскоре приходит сам Нено.

— Отправляйся обратно в Ушаву.

— Это что, приказ?

— Да.

— И кто приказал?

— Я. И бай Тишо. Мало тебе?

— А Сивриев?

— Сивриев другого мнения. Но председатель хозяйства — бай Тишо, ясно?

Филипп вскакивает с постели, подходит к окну.

— С голоду помру, — произносит он, стоя спиной к секретарю, — но в Ушаве ноги моей не будет!

— Подумай. Советуем для твоего же блага.

— Для моего-о-о?!

— Для того, чтобы авторитет твой не уронить. И, естественно, авторитет бай Тишо, который тебя назначил.

Партсекретарь уходит, но Филипп долго еще стоит у окна. Приоткрытая занавеска дает возможность увидеть крохотный отрезок улицы да часть стрехи соседского дома…

Мысленно Филипп возвращается к тому ненастному зимнему дню, когда бай Тишо представил его жителям Ушавы и укатил, а они с бригадиром зашагали по темной, в рытвинах дороге.