Читаем Возвращение в Терпилов полностью

И этот срыв произошёл: как-то я принял на грудь в кабинете, посреди рабочего дня, и в коридоре столкнулся с Володей Шаховским – редактором моего отдела. Вообще-то Володя – отличный парень, много раз выручавший меня из беды. Однако, увидев меня пьяным на этот раз, он взбесился. Наговорил грубостей, потребовал отчёта о работе, пообещал чуть ли ни поставить вопрос обо мне перед главным редактором. Мне бы стерпеть, как уже бывало, а потом по-тихому извиниться, но то был день годовщины со смерти Светы, мои мысли вертелись вокруг ушедшей дочери, и вторжение в мир горьких воспоминаний пошлой казённой действительности до бешенства возмутило меня. Мы разругались. В пылу ссоры Володя назвал меня неудачником и профессиональным трупом, заявил, что мне не место в журналистике. Я же (и откуда во мне взялось это молодечество?) ответил ему, что при желании засыплю газету сенсациями. Разъярённый Шаховской дал пять недель на выполнение этого щедрого обещания. С условием что если ничего не выйдет, я положу заявление на стол.

Эта глупая полудетская ссора имела неожиданное последствие: она заставила меня по-новому взглянуть на собственное положение. Придя тем вечером домой, я долго лежал без сна на нерасправленной кровати, кожей чувствуя сгущающиеся, словно съедающие пространство московские сумерки. Такой была и моя жизнь – и она в последние годы сгущалась, скукоживалась под холодным гнётом отчаяния. Что же мне делать? – рассуждал я, ворочаясь на холодном одеяле. – Извиниться? Попроситься обратно? Володя, конечно, простит, и я как прежде смогу ходить на работу. А после неё – запираться в душной квартире и тихо сжигать себя алкоголем. Нет, что угодно, но не эта постылая, сырая жизнь! Надо было вырываться из отвратительного существования, на которое обрекло меня горе. И требование Володи – прекрасный к тому повод. Получится принести Шаховскому сенсацию – отлично, моё будущее обеспечено. Не получится – я вырвусь из кошмара, которым стала моя жизнь, иным способом. Признаюсь, это решение дало мне некоторое облегчение, словно освободило от тяжёлого груза, который я нёс всё время после смерти дочери…

В тот же вечер я выбросил из дома все бутылки и прибрал в квартире так, чтобы не сохранилось никакого напоминания о спиртном. Затем купил в хозяйственном толстую верёвку и сделав петлю, положил перед собой на столе, чтобы ни на секунду не забывать о принятом решении. На работе я отказался от любого примирения с Шаховским (тот, впрочем, делал только очень робкие попытки), и все силы сосредоточил на поиске тем, подъёме старых контактов, изучении новостной повестки. Первые две недели невероятно взбодрили меня – кажется, в таком темпе я не работал с юности. Однако, они же в итоге и разочаровали – за всё время ни одного значимого информационного повода, ни одного намёка на интересное расследование… Я всё явственнее ощущал, что нахожусь на нижней точке карьеры, что выбился из инфопотока, что устарел и потерял чутьё. Первые несколько дней я поглядывал на петлю, змеиным кольцом свернувшуюся на столе, с высокомерным пренебрежением, к концу же второй недели её вид всё чаще вызывал у меня горькое чувство обречённости.

Принятие Колиного предложения было, конечно, жестом отчаяния. Но чем больше я размышлял о терпиловской истории, тем дальше уходил первоначальный скептицизм, и тем ярче разгоралась надежда. Попробовав дело на зубок, я отчётливо ощутил в нём давно забытый пьяняще-терпкий вкус – вкус сенсации…