— А ты собралась куковать в этом кресле до зари?

Встала.

Я бросил пакет на столик, вытащил из него Маргаритин магнитофон, фонарик и пистолет. Пистолет сунул в карман.

— Идем.

— Куда?! — не поняла она.

— К тебе.

Ее черные глаза округлились:

— Ко мне?!

— Да, а что?

— Но ты ведь говорил, что это опасно.

Я приобнял ее за мягкие плечи.

— Без меня опасно, а со мной… Со мной, возможно, еще опаснее, но все-таки ты будешь не одна.

Она помолчала.

— А как твои моральные принципы?

Я сурово вздохнул:

— Эволюционируют в направлении аморальной беспринципности. Подожди здесь, пожалуйста, еще пять минут.

Выкинув из кабины и багажника все лишнее (собачий корм, например), я вывел машину со двора. Закрыл ворота и, вернувшись на крыльцо, позвал Ларису. Она вышла из дома, я запер дверь, и мы направились к машине. Сели. Я посмотрел на часы.

— Ого! Половина четвертого! Слышишь?

— Слышу.

Я оглянулся — Лариса устроилась на заднем сиденье (Джонову попону я убрал), и в полумраке было видно ее очень красивое, но очень напряженное и очень хмурое лицо. Положил руку ей на колено:

— Всё еще сердишься?

Она не ответила.

Ну, не ответила — и не ответила. Я включил зажигание и тронулся с места. Молча выехал из поселка, молча въехал в будто вымерший город. А вот после этого схитрил.

— Послушай, Снегурочка, оттай, пожалуйста, а? Я плохо помню, как до тебя добираться, показывай дорогу. Сейчас куда?

Фыркнула, но все-таки заговорила.

— Сворачивай налево.

— Повинуюсь, о пери!

И свернул налево.

Глава двадцать вторая

Поставив машину возле подъезда, я включил свою эксклюзивную сигнализацию. Нет, настоящий умелец-то, конечно, смекнет, что там и как, однако же я рассчитывал, что умельцев подобного калибра в этих краях не густо. К тому же в машине не было теперь ничего ценного, кроме, пожалуй, гранаты. А еще я уповал на то, что окна Ларисы располагались прямо над нею: если высунуться подальше и постараться от души, можно даже доплюнуть. (Кстати, в детстве я прекрасно плевался и во всех уличных состязаниях на дальность и точность ниже второго места, как правило, не опускался. За это друзья-приятели окрестили меня Верблюдом, и кличка эта продержалась довольно долго — приблизительно до окончания периода полового созревания, когда, по устному джентльменскому соглашению, ввиду участившихся контактов с юными представительницами противоположного пола, мы постепенно перестали пользоваться своими детскими, но в основном не слишком благозвучными прозвищами. Правда, еще и по сей день, при встрече с человеком, которого не видел лет двадцать — двадцать пять, я иной раз слышу: "Привет, Верблюд!" На что вежливо отвечаю: "Здорово, Козёл!" И оба тут же вспоминаем наши настоящие имена.)

Но это к слову. Итак, мы вылезли из машины, я запер ее и окинул взглядом дом. Света не было ни в одном окошке. Не было его и в подъезде. Взяв в левую руку ладонь Ларисы, а в правую пистолет, я тихо шепнул:

— Пошли.

Осторожно приоткрыл дверь подъезда и нырнул в его черную глотку первым, будучи готовым ко всему — в том числе и удару по башке, — но бог миловал. Тогда я потянул за собой Ларису, ступил на лестницу… И замер — в подъезде кто-то курил. И не в прошедшем времени, а самом что ни на есть настоящем…

Отпустив руку Ларисы, я толкнул ее обратно к двери, а сам зайчиком скакнул наверх и, целясь от бедра, молча уставился на зыбко-серебристый силуэт, обладатель коего, опершись локтями на перила площадки второго этажа, задумчиво пускал струи дыма нам навстречу.

Видя спокойную позу незнакомца, я позволил себе чуть расслабиться и только было открыл рот, чтобы что-нибудь сказать, как вдруг человек-полуневидимка стряхнул пепел едва ли не мне на голову и резко выпрямился:

— Послушай, где тебя носит? Уже два часа жду!..

Я задрожал.

А голос через секунду, уже менее уверенно и грубо, вопросил:

— Ларис, это ты?.. Что ты молчишь?! Господи, да кто это!

И тогда…

И тогда я судорожно сглотнул слюну и кукарекнул как карликовый декоративный петушок:

— Я!.. Это я, Рита…

…Мы втроем сидели на кухне Ларисы, словно министры иностранных дел не больно-то дружественных держав.

Я с преувеличенным вниманием разглядывал замысловатые узоры на обоях и думал о том, что, находись мы, к примеру, в ресторане, с головой бы ушел сейчас в изучение меню.

Увы, мы находились не в ресторане и меню под рукой не было, а погрузиться хотя бы в газету не позволяли всосанные с молоком матери и водкой отца идеалистические взгляды на нормы приличия и этикета. А ежели бы позволяли, наверняка уткнулся б во что угодно, лишь бы не чувствовать себя обреченным смертником на передовой, попавшим в перекрестье прицелов двух засевших в диаметрально противоположных гнездах, но целившихся исключительно в меня одного снайперов.

Но впрочем, иногда они целились и друг в друга.