Читаем Возвращение самурая полностью

Неужели она бы хотела, чтобы муж поступил с нею так же… бессовестно, как она с ним. Ведь, в сущности, совесть – это и есть Божий дар отношения к другим, как к самому себе: имеешь совесть – не рой яму другому, ведь ты не хотел бы, чтобы так же поступили с тобой… Чем больше размышлял о случившемся Василий, тем меньше он понимал, что же это такое стряслось на самом деле. Может быть, и впрямь не до конца соблюдал он по отношению к Анне завет апостола Павла, так памятный ему еще по занятиям в семинарии: «Так должны мужья любить своих жен, как свои тела: любящий свою жену любит самого себя. Ибо никто никогда не имел ненависти к своей плоти, но питает и греет ее»?

* * *

В разведотделе отнеслись к его рассказу о том, что произошло, со своей, специфической, точки зрения.

– Ты пойми, – сказали ему, – мы, конечно, можем поднять на ноги милицию, перешерстить всех этих паршивых лавочников, поднять шухер на весь город. Но тебе нужно стать объектом внимания стольких людей? Во-первых, скорее всего, твоей жены и этих китайцев уже нет в городе, и вряд ли мы что-нибудь узнаем о том, куда они направились. Во-вторых, билет свой, говоришь, она не взяла? Значит, в Харбине вы вряд ли пересечетесь. Она совсем ничего не знает о твоей работе у нас? Не допускаешь, что догадывалась? Значит, если снова ее встретишь, это тебе ничем не грозит. Это какие-то другие, не имеющие к нам отношения, личные дела. Здесь ты, кроме как перед швейцаром, никак не засветился? Ну, тот если кому и расскажет, так только о постояльце, у которого жена сбежала с китайцем. Словом, пусть все идет по намеченному, и скатертью тебе дорожка, полотенцем путь.

* * *

Василия сначала покоробила деловитость этого разговора, но потом он мысленно согласился, что здесь никто не обязан возиться с его переживаниями и утирать ему скупые мужские слезы. Да и не было их, этих слез. Были обида, недоумение и, наконец, желание понять и поскорее перешагнуть через все, что произошло.

И все же он не мог вот так сразу отказаться от поисков, смириться с тем, что в одночасье отломился целый кусок совместно прожитой жизни (и ведь неплохо, кажется, прожитой!). Несмотря на то, что торопили сроки, отыскал нескольких милиционеров, которые когда-то занимались борьбой у него на Корабельной, не вдаваясь в подробности, попросил помочь. Несколько дней вместе с ними прочесывал негласно Мильонку, но Анна и китайцы как сквозь землю провалились или растворились в воздухе, не оставив следов… Оставалось только развести руками и продолжать намеченную дорогу одному.

Вернувшись в гостиницу перед поездом, он в последний раз дал волю чувствам, швырнув через всю комнату в угол тещину книгу. Он готов был бросить ее в гостинице насовсем, но давнее, еще семинарское, почтение к старинным рукописям остановило его: это было все равно что убить человека – уничтожить то, что наверняка годами писалось при скудном светильнике человеческой рукой. А потом еще многие руки несли эту книгу через столетия, и одному Богу известно, чему она была свидетелем, скольких людей пережила…

Вспомнилось, как еще в Японии, в миссии, довелось побывать с другими семинаристами в хранилище библиотеки, где им среди прочих редкостей показали и рукописную книгу четырнадцатого века. Любовно и бережно переворачивая хрупкие от времени пергаментные листы, монах объяснял юношам:

– Эти рисунки на полях книги – не просто украшения, а символы. Вот смотрите: голубь нарисован – это Дух Святой, любовь духовная, кротость; змея на заставке – это мудрость. По слову Христа писал мастер: «будьте мудры, яко змии, и кротки, яко голуби». Птица, здесь изображенная, – то душа человеческая. Сказочная птица феникс – это бессмертие и воскресение души. Лев – образ величия и силы.

Много еще объяснял монах, да не все осталось в памяти. Потрясло еще и то, что каждый цвет – на иконе ли, в церковной ли росписи, в книжной ли заставке или буквице – оказывается, несет особое свое значение: зеленый знаменует весну и вечную жизнь; синий – цвет неба, призывает к духовному сосредоточению и созерцанию; красный символизирует божественную силу огня и взаимную любовь Бога и человека…

Нет, не подымалась рука на создание безымянного мастера, да и очи тех, кто хранил и передавал друг другу это творение, будто разом глянули на него с немым укором в эту минуту…

Василий кинул книгу в чемодан, сунув в нее прощальную записку жены. Спалось ему в эту последнюю владивостокскую ночь плохо: снилась Анна такая, какой он ее видел в то утро, – с закрытыми глазами и тревожной складкой меж бровей.

Во сне ему почему-то было очень важно взглянуть ей в глаза, и он тряс ее за плечи, стараясь разбудить, но она только безвольно моталась в его руках, как тряпичная кукла. Он проснулся с ужасной мыслью: «А что, если не прав швейцар, и не своя воля вела Анну за этими проклятыми китайцами? Может, сделали ей незаметно какой-нибудь укол? Загипнотизировали?»