Читаем Возвращение пираньи полностью

Бесполезно ей что-либо объяснять. Дело даже не в том, что полузабытая, заросшая паутиной питерская квартирка Мазура раза в три поменьше, чем кирпичная сторожка у ворот асиенды. Есть еще масса нюансов, которые иностранка понять не в состоянии. Для нее-то каперанг военного флота – фигура с весом, и не объяснишь, что есть страны, где все с точностью до наоборот. Ничего не объяснишь. У них были свои инфляции-девальвации, кризисы-провалы – но вот з д е с ь с Егоркой Гайдаром за нечто, подобное раскулачиванию всей страны (сиречь превращение вкладов в пыль), поступили бы решительно. Есть все-таки свои прелести жизни в этой стране, где существует стойкая и давняя традиция – при нужде министрами, генералами, а то и президентом без особого почтения украшают фонарные столбы главной авениды столицы. Им не понять нас, потому что нормальный человек, узнав о нашей жизни подробнее, непременно решит, что его разыгрывают... З д е с ь есть вещи, за которые министров и президентов прямо-таки автоматически вешают, а вот нам до столь райских денечков вряд ли дожить...

– Наконец, я иностранец... – промямлил он.

– Тем более – глупости. Я знаю одного испанского капитана, он вышел в отставку у себя на родине, принял наше гражданство и давно уже получил военный фрегат... Хорошие специалисты везде пригодятся. Что тут думать? Хотите, я с ней поговорю? Я на своем веку с полдюжины нерешительных парочек поженила, клянусь Мадонной...

– Нет, не нужно, – сказал Мазур в некотором расстройстве чувств. – Я сам... я... В общем, я подумаю и как-нибудь справлюсь сам...

– Ну, смотрите. Ловлю на слове, и попробуйте только потом пойти на попятный... – Донья Эстебания погрозила ему пальцем и направилась к своему очередному избраннику.

Мазур остался у стола, благо запасов спиртного хватало. Он все сильнее чувствовал себя Золушкой – стрелка уже почти доплелась до роковой цифры, скоро начнут бить часы, и пышное платье обернется мешковиной, карета – тыквой, шмыгнет в темный угол вновь ставший крысой кучер, и никакая фея на помощь не придет...

– А где труп?

Он обернулся. Ольга рассматривала его с наигранным ужасом:

– Нет, на первый взгляд жив и даже пытается пить спиртное...

– А почему это мне следует быть мертвым? – спросил Мазур, изо всех сил стараясь не ляпнуть какую-нибудь грубость, Ольга-то ни в чем не виновата...

– Подошла донья Эстебания, – безмятежно сказала Ольга, – и с ходу заявила, что я, по ее мнению, веду себя, как бесчувственная кукла – пляшу с посторонними, кокетничаю... в то время как человек, который давно и безнадежно от меня без ума, впал в самую черную меланхолию, вот-вот застрелится прямо на публике, и я, бессердечная, буду во всем виновата... Примерно так. – Она подошла ближе и пытливо заглянула в глаза: – Влад, я, правда, не могла и подумать... Я решила, ты здесь опять решаешь какие-то дипломатическо-шпионские дела, и добросовестно пыталась не навязываться... Правда. Ты на меня сердишься?

Не мог Мазур на нее сердиться – на себя следовало сердиться в первую очередь, на свою нескладную жизнь...

– Глупости, – сказал он решительно. – Наша энергичная хозяйка привыкла вмешиваться решительно во все, королевой себя чувствует... А уж думать и решать за других...

– Ну, вообще-то, она славная... с т а р у ш к а, – прищурясь, протянула Ольга. – Пойдем танцевать? После такой выволочки я от тебя и не отойду. Надо было сразу сказать, что ты сегодня не р а б о т а е ш ь... Кто вас поймет, шпионов? Я тоже шпионка, промышленная, как ты помнишь, но это же совсем другое...

– Да какой из меня шпион? – в сердцах сказал Мазур.

– Действительно. Сколько тебя знаю, ни одного военного объекта не попытался сфотографировать, и зажигалка у тебя самая обыкновенная, без ножа или бомбы, даже скучно... Пошли?

И решительно ухватила его под руку. В опасной близости возник пошатывавшийся фанат военно-морской истории, и Мазур побыстрее ретировался, подхватив Ольгу, поближе к круглой эстраде. На сей раз музыка гораздо более походила на то самое незатейливое танго, восемь смуглых ребят оглашали окрестности нескончаемым гимном вселенской печали, рыдающей тоски. Казалось, от этой песни все вокруг должны были упасть на колени и зарыдать. У Мазура, человека непривычного, временами морозец пробегал по коже, но остальные держались не в пример спокойнее, правда, у танцевавшего рядом сеньора повисла на седых усах хрустальная слеза, но он выпил столько, что удивляться тут нечему...

Ольга, прижавшись и закинув руки ему на шею, неотрывно смотрела в лицо.

«Рехнусь, – подумал Мазур, каждой клеточкой ощущая под тончайшим бархатом гибкое, сильное тело. – Точно, рехнусь. Это неправильно, так нельзя, наше дело незамысловатое: пришел-прикончил-отступил, вынырнул-взорвал-уплыл, всю жизнь мы занимались только этим, и не гожусь я для т а к и х декораций и т а к и х сложностей, совершенно не мое, что ж теперь делать-то?»