В старые добрые времена бездомные бродяги зимовали в подвалах вместе с кошками, с мышами и тараканами. Все вместе — они хорошо уживались в этом затхлом царстве сырости и слабого света. Запах стоял неприятный, но теплый, достаточный, чтобы не окоченела страдающая плоть. Но законопослушные сограждане, проживающие выше, стали тревожно прислушиваться к тому, что происходит внизу. Им стало мерещиться, что кто-то царапает двери их квартир и подглядывает в их окна, а ближе к зиме жалобы, словно осенние листья, ложились на столы домоуправлений, и однажды бомжи остались зимовать на улице перед железными дверьми бомбоубежищ. Многие из них умерли, а многие и по сей день прячутся в руинах старых бойлерных станций на центральной артерии города. Сугробы скрывают их последнее пристанище, да и любознательные следопыты проходят мимо, стыдливо осознавая, что ничего поделать с этим не могут, самим бы не остаться сегодня без жилья и работы.

В одном из таких мест и выживал Тарантул в последнюю зиму жизни. Из нескольких досок он сколотил себе нехитрый топчан и жался спиною к трубе теплотрассы, когда становилось особенно холодно. Старухин тулуп оказался кстати. Он всё ещё надеялся получить от Мирзоева какие-то деньги за стадион и каждый божий день ошивался около подъезда его дома. Хозяева ему отказывали в приёме и просили его подождать ещё немного и ещё чуть-чуть… Человек терпеливо ждал и получал милостыню от случайных прохожих. Однажды ему подали картошки и лука, периодически кто-нибудь предлагал сигареты, да и пенсия как она не мала, а была подспорьем в его беспризорной жизни.

— В следующий раз не получишь! — сурово наказала ему чиновница в отделе социального обеспечения. — Пока не отмоешся и не пропишешься… или не поселишься в доме для престарелых.

* * *

Во второй половине дня, ближе к вечеру, старик подошел к стадиону и обратил внимание на группу малышей, облепивших мусорный ящик. Что-то стало объектом их пристального внимания — они щебетали, словно птицы, волновались и тянули не съеденные в обед конфеты и пряники на самое дно помойки. Красавица-воспитательница с потерянным видом стояла рядом и не знала, как ей быть. Административное её сердце разрывалось на части. С одной стороны оно было доброе — привитая детям любовь к животным была частью её труда, и стоило этим гордиться. А с другой стороны — умирающая собака дурно пахла, а ящик являлся очагом инфекций, и детей надо было срочно уводить. Но как это сделать и что им сказать, чтобы не поранить чуткую детскую душу?

— Дедушка! Милый! Там собачка! — выручила Танюшка.

С тех пор, как Тарантул стал бомжом, он не искал встречи с внучкой. От него, как и от мусорного ящика шёл нехороший запах. Насекомые с теплотрассы скакали по овчине, и недели две старик уже нигде не мылся, а только чухался по ночам, в кровь расцарапывая зудящее тело.

Сука лежала в ящике чуть живая. Она не ела брошенные ей гостинцы, но благородное животное из последних сил в знак особой благодарности тянулось лизнуть эти детские руки — все, которые её ласкали и гладили. Старик аккуратно перевернул тяжёлый ящик на бок и осторожно вытащил измученное животное на свет божий. Он положил собаку на старый и покоробленный фанерный шит, валявшийся рядом. Точно так же, как она лежала в ящике, больными ногами на бок, одна на другую. Во время всей этой операции сука вцепилась зубами в его руку и сжала челюсти на рукаве, но скорее от боли, чем от злости. Тарантул встал перед нею на колени и погладил мученицу по голове. Горько проскулив, собака отпустила человека и лизнула его в нос горячим языком. Всего один только раз. Потом усталая её морда упала на щит, и снова судороги прокатились волной по искалеченному телу. Он же не побрезговал повторно заглянуть в мусорный ящик и подобрать все угощения, брошенные туда детьми. Малыши предлагали ещё и ещё, они поочерёдно наклонялись к собаке и пододвигали конфеты поближе к ней — к самому языку. Сука открывала глаза, липкие и влажные, она водила носом около сладостей, но ничего не ела, а только пыталась лизать снег, спрессованный ногами людей.

— Она хочет пить, — объяснил старик, — она напьётся и выживет, а я заберу её к себе домой… Вы будете ещё с нею играть весной в догонялки…

Человек вытянул из забора кусок стальной проволоки и приспособил его к фанере так, чтобы можно было волочь поклажу по снегу. Воспитательница с облегчением вздохнула, и нужно было увидеть счастливые детские лица, когда старик на этих незатейливых санках, согнувшись в три погибели, потащил вдоль дороги калеку к себе домой — на теплотрассу, чтобы поднять её на ноги и вылечить.

Шняга девятнадцатая

Корова