Читаем Возрождение полностью

После свержения Фридриха II и Гогенштауфенов оружием и дипломатией Папы Римского, его Регно — Италия к югу от Папских земель — была передана Анжуйскому дому в лице Карла, графа Прованского. Карл правил как король Неаполя и Сицилии; его сын Карл II уступил Сицилию Арагонскому дому; его внук Роберт, хотя и потерпел неудачу в войне за возвращение Сицилии, заслужил свой титул благодаря грамотному управлению, мудрой дипломатии и разборчивому покровительству литературе и искусству. Королевство было бедно промышленностью, а в сельском хозяйстве господствовали близорукие землевладельцы, которые, как и сейчас, эксплуатировали крестьянство на грани революции; но торговля Неаполя приносила двору доход, благодаря которому королевский Кастель Нуово оглашался частыми празднествами. Зажиточные люди подражали двору, браки превращались в пышные церемонии, периодические регаты оживляли историческую бухту, а на городской площади молодые клинки сражались в опасных турнирах, пока их украшенные гирляндами дамы улыбались им с балконов. Жизнь в Неаполе была приятной, нравы — распущенными, женщины — красивыми и доступными, а поэты находили в этой атмосфере амурных похождений множество тем и стимулов для своих стихов. В Неаполе сформировался Боккаччо.

Джованни начал свою жизнь в Париже как непредусмотренный результат сердечной связи между его отцом, флорентийским купцом, и французской девушкой с сомнительным именем и моралью;9 Возможно, его незаконнорожденность и полуфранцузское происхождение определили его характер и историю. В младенчестве он был привезен в Чертальдо, недалеко от Флоренции, и провел несчастное детство под властью мачехи. В возрасте десяти лет (1323) его отправили в Неаполь, где он стал подмастерьем в финансовой и торговой карьере. Он научился ненавидеть бизнес, как Петрарка ненавидел закон; он объявил, что предпочитает бедность и поэзию, потерял душу в Овидии, пировал на Метаморфозах и Героидах и выучил наизусть большую часть Ars amandi, где, как он писал, «величайший из поэтов показывает, как священный огонь Венеры можно заставить гореть в самой холодной груди».10 Отец, не сумев заставить его любить деньги больше, чем красоту, разрешил ему бросить дела при условии, что он будет изучать каноническое право. Боккаччо согласился, но он уже созрел для романтики.

Самой прекрасной дамой в Неаполе была Мария д'Аквино. Она была родной дочерью короля Роберта Мудрого,11 Но муж ее матери принял ее как собственного ребенка. Она получила образование в монастыре и в пятнадцать лет была выдана замуж за графа Аквино, но нашла его несоответствующим ее потребностям. Она поощряла череду любовников, чтобы восполнить его недостаток и потратить их средства на ее украшения. Боккаччо впервые увидел ее на мессе в Страстную субботу (1331 г.) через четыре Пасхи после того, как Петрарка открыл Лауру под столь же священной эгидой. Она показалась ему прекраснее Афродиты; в мире не было ничего прекраснее ее белокурых волос, ничего более манящего, чем ее плутовские глаза. Он называл ее Фьямметта — Маленькое пламя — и жаждал сгореть в ее огне. Он забыл о каноническом праве, забыл все заповеди, которые когда-либо изучал; месяцами он думал только о том, как бы оказаться рядом с ней. Он ходил в церковь только в надежде, что она появится; он прогуливался по улице перед ее окном; он отправлялся в Байи, услышав, что она там. Пять лет он преследовал ее; она позволяла ему ждать, пока другие кошельки не опустеют; затем она позволила ему убедить ее. Год дорогостоящих свиданий притупил остроту адюльтера; она жаловалась, что он заглядывается на других женщин; кроме того, его средства иссякли. Маленькое пламя искало другую пищу, а Боккаччо ушел в поэзию.

Вероятно, он читал «Канцоньере» Петрарки и «Vita Nuova» Данте; его первые стихи были похожи на них — сонеты о тоске, сгорающей, клокочущей любви. Большинство из них было адресовано Фьямметте, некоторые воспевали меньшее пламя. Для нее он написал длинную и тоскливую прозаическую версию средневекового романа «Флер и Бланфлер» — «Филокоп». Более прекрасной была его «Филострато»; в ней он в светлых стихах рассказал, как Крисеида поклялась в вечной верности Троилу, попала в плен к грекам и вскоре отдалась Диомеду на том основании, что он был так «высок, силен и прекрасен» и находился под рукой. Для своего произведения Боккаччо выбрал восьмистрочную строфу — ottava rima — которая стала формой для Пульчи, Боярдо и Ариосто. Это откровенно чувственная история, 5400 строк которой достигают своей кульминации, когда Крисеида, «сбросив с себя смену, обнаженной бросается в объятия своего любовника».12 Но это также замечательное психологическое исследование одного типа женщин — слегка лживых и по-господски тщеславных; и заканчивается она фразами, которые теперь хорошо известны в опере: