Читаем Воспоминания полностью

Еще в лагере я дал себе слово сразу же позаботиться о Петцле, если мне повезет вернуться в Вену. И я не откладывая пошел к нему. Я уже знал, что первая моя жена погибла, и мой старый учитель стал первым человеком, перед кем я смог выплакаться. Но ему я, увы, так и не сумел помочь: в тот же день его как бывшего члена национал-социалистической партии навсегда отстранили от работы. А он, как и все мои старые друзья, больше всего боялся за меня: как бы я не покончил с собой. Питтерманн заставил меня расписаться на пустом бланке, а затем вписал заявление на вакантное место главврача. Следующие 25 лет я возглавлял венскую неврологическую поликлинику.

В один из первых дней по возвращении в Вену я отыскал старого друга Пауля Полака и рассказал ему о смерти родителей, брата и Тилли. Помню, как я неожиданно для самого себя расплакался и сказал: «Пауль, когда с человеком случается столько несчастий, когда он подвергается подобным испытаниям, в этом должен быть какой-то смысл. Я чувствую — не могу выразить это иначе, — будто от меня чего-то ждут, от меня чего-то требуют. Наверное, я к чему-то предназначен». И мне стало легче. В ту пору никто не мог бы меня понять лучше, чем старый добрый Пауль, хотя он и предпочитал слушать меня молча.

Отто Каудерс, сменивший Петцля во главе университетской психиатрической клиники, предложил мне подготовить третий и окончательный вариант «Доктора и души» и представить его в виде докторской диссертации. Только это и могло заинтересовать меня в тот момент. Я погрузился в работу.

Я диктовал непрерывно, три стенографистки только поспевали сменять друг друга — столько надиктовывал я ежедневно, наизусть, из самого сердца, в неотапливаемой и практически необставленной венской квартире, где окна были «застеклены» картонкой. Диктуя, я расхаживал взад-вперед по комнате. А порой — я и сейчас это отчетливо помню — бросался в кресло и плакал, не в силах справиться с мыслями, которые обретали для меня щемящую ясность. Открылись шлюзы…

Еще в 1945 году я надиктовал за девять дней книгу о концлагере, которая многомиллионным тиражом разошлась по Америке. Пока я ее диктовал, надумал издать ее анонимно, чтобы обрести полную свободу и высказаться до конца. Итак, на обложке первого издания не было моего имени. Однако потом, когда книга уже долго была в продаже, друзья уговорили меня подкрепить ее содержание своим именем. С этим аргументом я спорить не мог и не мог уклониться от такого призыва к моему мужеству.

Не странно ли, что та книга, которую я писал с намерением издать анонимно, безо всякого расчета на личный успех, именно она превратилась в бестселлер даже по американским понятиям? Американские университеты пять лет подряд объявляли ее «книгой года». Во многих университетах она включена в обязательное чтение.

В Канзасе, в Университете Бейкера, сложился трехлетний курс изучения этой книги и даже ее названия: «Человек в поисках смысла». В одном траппистском монастыре эту книгу читали вслух за трапезой, и в некоей католической церкви — на воскресной проповеди. Знаю я и монахинь, которые заказали для своих учениц закладки с цитатами из моей книги, знаю профессора, который задавал студентам философского факультета эссе на тему «Как Сократ и Франкл могли бы беседовать в заключении?»

Американская молодежь оказалась на удивление трогательно восприимчивой. И объяснить этот феномен не так-то легко. По настоянию Гордона Олпорта, который написал предисловие к книге, к американскому изданию в качестве второй, теоретической, части добавили введение в логотерапию. Это дистиллированная теория, выведенная из опыта пребывания в концлагере, и тем самым биографический раздел превращается в экзистенциальную иллюстрацию теории. Книга делится на две части, которые усиливают воздействие друг друга.

Возможно, отчасти популярность книги объясняется этим. Но, вероятно, имеет значение и то посвящение, которое я надписал на этой книге одному другу: «Писать собственной кровью нелегко — но легко написать хорошую книгу». «Франкл пишет как человек, живущий так, как он пишет», — сформулировал заключенный американской тюрьмы Сан-Квентин (неподалеку от Сан-Франциско), принявший участие в обсуждении книги. Обсуждение «Человека в поисках смысла» печаталось в издаваемой заключенными газете San Quentin News.

Радует и ободряет тот факт, что и ныне книга может проложить себе путь без лоббирования и поддержки ангажированной прессы. Издатели, кстати, вообще не хотели за нее браться, книга вышла исключительно благодаря Олпорту. И даже тогда издатели перепродавали друг другу права на покетбук за ничтожные 200 долларов, пока один из них не решился-таки на сделку века. Habent sua fata libelli![71] Зато книга «Доктор и душа» была включена правительственной комиссией США, которая в послевоенные годы инспектировала Европу, в список заслуживающих перевода (единственная австрийская книга в этом почетном списке).