Читаем Воспоминания полностью

Все, что я видела, было так увлекательно и красиво, хотелось, чтобы это продолжалось бесконечно. Но как только кто нибудь подходил ко мне, видения исчезали. Приятные грезы сменялись моментами просветления, полного страдания и печали. Ночами я спала мало и плохо. Голова была тяжелой, горло стягивало, а в ушах стоял гул, как от полчищ невидимых мух. Сбоку, в комнате для игр горел ночник, и время от времени белая тень приближалась к моей постели.

Однажды, заслышав звук шагов, я взглянула из под ресниц и увидела склонившуюся надо мной тетю. Выражение ее лица изумило меня, она смотрела на меня с любопытством и тревогой. Она была такой размягченной, естественной. Мне стало неловко, словно я подглядела что то недозволенное.

Я пошевелилась. Ее лицо тут же приобрело прежнее выражение. И прошли годы, прежде чем мне снова довелось увидеть ее без привычной маски.

2

И все же я с полным правом могу сказать, что самые прекрасные, самые радостные воспоминания моего детства связаны с Ильинским. Здесь родился Дмитрий, здесь мы вместе росли, это наш маленький мирок на просторах огромной России, те неразрывные узы, что связывают меня с родной землей.

Имение занимало почти тысячу гектаров, граничило с Москвой–рекой и находилось километрах в шестидесяти от Москвы. Оно мало чем отличалось от других великолепных имений, которыми до революции владели многие знатные русские семьи. Оно было достаточно скромным, и, возможно, именно это придавало ему чарующую прелесть.

Дядя унаследовал Ильинское от своей матери, императрицы Марии Александровны, которая на склоне лет нашла здесь убежище от утомляющего церемониала придворной жизни.

Квадратный дом был невелик и выстроен из дуба. Обстановка в комнатах не отличалась особой роскошью. В парке находились домики для гостей и лиц из свиты.

Парк был необычайно хорош. Он выходил к реке, его пересекали красивейшие аллеи.

Имение не приносило никакого дохода. Наоборот, дядя Сергей тратил на его содержание большие суммы. Каждый год он затевал преобразования. Он завез высокопородистых коров светло–бежевой масти, по–моему, из Швейцарии, нигде больше мне таких видеть не доводилось. Он любил хороших лошадей и, единственный в России, занимался разведением арденской породы. Он вечно что нибудь строил, то новую школу, то расширял теплицы. У него было великолепное стадо гольштейнской породы и современно оборудованные птичники, к которым дядя питал особое пристрастие. А еще оранжереи, огороды и целые поля цветов, выращиваемых для дома.

Свита и дворцовые служители были столь многочисленны, что каждый переезд летом в Ильинское походил на переселение целой деревни. Когда мы устраивали праздники для детей этих людей, то всегда исходили из расчета, что их наберется более трехсот. У тети для ее личных нужд были три камеристки и одна портниха, не считая горничных. Главной над ними всеми была гофмейстерина. В ее обязанности входило следить, чтобы в комнатах поддерживался порядок, нанимать прислугу, делать покупки, оплачивать счета портных и модисток и хранить ключи от шкафчиков с драгоценностями.

У дяди было три или четыре камердинера, которые работали посменно. Слуги, ливрейные лакеи, судомойки, фонарщики и прочие были под началом гофмейстера. Обслуживающий персонал конюшни с кучерами, конюхами, слугами был поручен шталмейстеру, который больше ничем не занимался.

В Ильинское добирались от железнодорожной станции Одинцово, и уже выйдя на маленькую платформу, можно было почувствовать, какой здесь замечательный воздух. Кучер кланялся нам, сидя на козлах; в одной руке он держал вожжи, которыми управлял упряжкой из трех лошадей, в другой — свою маленькую круглую фетровую шляпу, нарядную, украшенную павлиньими перьями. Поверх белой шелковой рубашки на нем была темно–синяя суконная безрукавка, облегающая фигуру, и широкий белый шерстяной пояс, концы которого свисали с колен. Когда мы усаживались в экипаж, он надевал шляпу. Волосы у него были острижены по шею и тщательно смазаны маслом.

Он взмахивал поводьями. Лошади трогались. Мимо станции и небольшой деревушки мы ехали шагом, потом кучер, слегка наклонившись вперед, пускал тройку во весь опор. Коренная шла рысью, покачивая хомутом, а пристяжные — галопом, опустив головы и выгнув шеи. Из экипажа были видны их лоснящиеся крупы, гривы и длинные развевающиеся хвосты, пыль поднималась из под копыт. Колокольчики на дугах весело звенели. Прямая песчаная дорога проходила через поля. Еще незрелые хлеба были вровень с экипажем. От теплого ветерка они колыхались волнами.

Проехав сосновый бор, тройка пересекала большой луг, а оттуда за поймой реки, скрытой высоким берегом, уже можно было видеть утопающую в кронах деревьев крышу дома в Ильинском.

В конце луга кучер замедлял бег лошадей, чтобы осторожно проехать по деревянному мосту, который из за частых половодей не был закреплен. Копыта стучали по толстым доскам, лошади храпели.