Дома у Хаима было тепло и пахло птицами. Сначала Денис помогал переносить клетки и ставил их горкой в прихожей. Маленькая старушка помогла Денису раздеться. Пока она искала тапочки, Денис старательно подворачивал большой палец ноги, чтобы незаметно было дырку. Но старушка не замечала его стеснения. Она говорила с ним, как со старым знакомым, с которым только вчера рассталась, и Денис даже почувствовал себя чуть-чуть обманщиком. Она же не знает, о чем он думает, а, может, он вор, а может, он пришел сюда, чтобы потом обокрасть.

Когда Денис вошел в кухню, он забыл обо всем на свете. Столько птиц!

— Вот, птичка, не привезли мы твоего мальчика сегодня, будешь одна стараться. Ты девочка крепенькая, справишься, — он обернулся к Денису, — а тут твоего четвертого детки будут, вот, самочка в гнездышке сидит, видишь. И еще детки постарше в комнате, самчики, мы их отдельно держим. Они молодые — обучаются, у нас там что-то вроде школы. А эти курицы тут живут — они им мешать будут, и другие птицы тоже тут — овсянки, амадины, кардинал вот один есть, нравится?

Денис снова мотнул головой.

— Да, славный был четвертый. Тут ты угадал, что четвертый. Ты знаешь, я его тоже четвертым звал, — он весело засмеялся, как будто сам для себя сказал что-то неожиданное, — из-за того, что он в четвертой клетке жил. Но сам понимаешь, деньги нам нужны. Пойди, прокорми такую пропасть. А цифра четыре, то есть «далет», в еврейской традиции наделена огромным смыслом, — он поднял чашку, чтобы сделать глоток, а сам в это время покосился на жену.

Старушка только и ждала этого взгляда, она с укоризной смотрела на Хаима и качала головой, а теперь заговорила:

— Вспомнил, что он еврей. Всю жизнь не помнил, теперь вспомнил, что еврей, — Денису снова стало немного не по себе оттого, что она обращалась с ним, как со старым знакомым, — в синагогу стал ходить, что-то птицам там своим читает, читает, смотри, мальчик мой, в какого знатока превратился! Канторы, между прочим, еще десять лет назад вспомнили, что они евреи, и теперь живут в Тель-Авиве! А ты где живешь? Ты посмотри, где ты живешь! — старушка сморщилась и у нее задрожали губы.

— Двося, девочка, не хочу я жить в Тель-Авиве. Что там в вашем Тель-Авиве? В Иерусалим вот хочу съездить. Но это ведь можно съездить и вернуться. Правда, Денис? Скажи, ты хочешь в Тель-Авив? Видишь, Двося, и мальчик не хочет в Тель-Авив. Потому что умный мальчик. И птиц любит. Мы сейчас пойдем, я тебе покажу, посмотришь, как они петь учатся, только тихонько веди себя. Точно, как в школе. Ты ведь ходишь в школу? Вот и у кенаров есть своя школа. Их обучать нужно. Они без обучения хорошими певцами не станут.

Хаим провел мальчика в зал. Комната вся была заполнена клетками. Даже на журнальном столике стояла клетка. Денис примостился на стуле возле подоконника и смотрел на канареек. Наконец, ему стало спокойно. Хаим поставил кассету в магнитофон, и из динамика полились чистые звуки, похожие то на звук флейты, то на переливы колокольчиков, то снова на волшебное светлое журчание, которое так околдовало Дениса. Старик открыл свой журнал и начинал читать:

— В своей работе Аарон бен Ашер описал систему огласовок и знаков кантилляции… Так, это не то, вот, слушай дальше, что тут пишут…

Сначала Денис внимательно слушал и пытался что-то разобрать, но постепенно, убаюканный магнитофонной записью и щебетом молодых птиц, он начал засыпать. Голова мальчика все склонялась над столом, и ему казалось, что это он сам — маленькая птичка, и что это его голос журчит в весеннем воздухе и никогда больше не прервется.

Гой

(Дневник еврейской девушки)

2000 год. Киев. 1 Марта. Сколько лет прошло с тех пор, как я спалила свои детские дневники? Года три, наверное — целая вечность. Теперь попробуй быть честной с самой собой. Совсем, кажется, другой человек. То была девочка, вся ожидавшая чудес от жизни и от себя. А теперь где я? Что я? Трудно было бы представить себя тогда семнадцатилетней молодой женщиной, которая к тому же ждет ребенка. Сегодня можно отсчитывать начало шестого месяца. Я видела дом, в котором жила в детстве. Его совсем перестроили: подновили балконы, поджелтили фасад. А если зайти в подворотню, то все как раньше — старый двор, разрушенная веранда, щенок этот во дворе, в коробке с гвоздями — как будто тот же самый щенок. Это я ездила за бабушкиным пайком в синагогу. И сразу поехала в «Колизей». Писем нет. Уже четыре дня он не пишет, а я собиралась завтра ехать его встречать. Нужно просто отвлечься — завтра еще раз пойду смотреть почту. Пожелай мне удачи, как раньше! Мне кажется, что у меня стали слишком толстые ноги.