Читаем Воронья стража полностью

Но что в этом всем особо примечательно, ваше величество, – измысленный шевалье д'Орбиньяком снаряд попал в цель как раз в тот миг, когда Елизавета Тюдор разметала над водами Па-де-Кале волосы, составлявшие ее злополучный амулет. Представляете, мессир, – Господь в предвечной милости своей открыл мне, и это было точно озарение, что опущенные в лампадное масло узелки разойдутся сами. Так оно и вышло! А ведь, прямо сказать, дотоле я ничего не слышал не только о волосах корредов, но и о них самих.

– Да, – слабо кивнул я. – Занятно. Скажите, святой отец, – думая о своем, произнес я. – Вы упомянули, что прелестная Олуэн лишила испанцев командира. Стало быть, дон Хуан убит?

– О нет, – как мне показалось, с досадой покачал головой брат Адриен. – Он был лишь оглушен и нынче вновь здоров и весел. В каземате, куда его поместили, он даже написал изысканный сонет, в котором именует Олуэн охотницей Дианой. По оплошности записку передали Елизавете. Когда дело прояснилось, королева была очень сердита на маленькую валлийку.

– Однако, благочестивый отче, – удивленно поднимая бровь, усмехнулся я, – мне отчего-то кажется, что беды ваших единоверцев, подданных главнейшего ревнителя католической веры, мало что не печалят вас, но и, я бы сказал, забавляют?

– Мессир! – с грустью отозвался храбрый капеллан. – Я скорблю о горестях и лишениях любой Божьей души без изъятия, и для меня нет разницы, блуждает ли человек во тьме неверия и тягостных заблуждений, или же обитает в горнем свете матери пашей Римской Католической церкви.

Касательно же помянутого вами короля Филиппа II скажу, что, по моему твердому убеждению, и это не только мое мнение, но мнение всех, посвятивших свой удел вящей славе Господней, – деяния короля Испании, как и деяния убого ревностных братьев ордена святого Доминика, приносят более вреда, чем пользы истинной вере. Да простит меня Господь за подобные сравнения, но суть дела оно отражает верно. Угрозами и силой легко склонить к разврату беззащитную женщину, но будет ли в этом богомерзком преступлении хоть малость от того, что именуется божественной любовью?!

Так и король Филипп с братьями доминиканцами, оружною рукой присвоив себе священное право святейшего понтифика вязать и разрешать души человеческие, на потребу той самой толпы, что в стародавние времена кричала “Распни!”, усеяли все подвластные короне Испании земли смрадными кострами, с которых сердца несчастных, оклеветанных мучеников взывают к справедливости и Божьему милосердию.

Чего же добились все эти, с позволения сказать, гонители во имя Святой веры? Укрепления церкви? Отнюдь. Они достигли обогащения тех, кто давал нерушимый обет бедности и обнищания всех прочих, на ком, точно свод на колоннах, держится твердыня всякого государства. В то время как мы, – брат Адриен сделал паузу, давая мне возможность осознать, что таится под этим самым “МЫ”, – благочестивым обучением, Божьим словом и полезным советом стремимся поднять и очистить от грязи попранную за последние десятилетия веру, они лишь обращают дом Господа в огнедышащего дракона, жаждущего все новых и новых кровавых жертв!

Монах замолчал, переводя дыхание. Я лежал, устало прикрыв глаза, понимая, что вся эта проповедь, расставляющая акценты над позициями Святого Престола, поддерживаемого иезуитами и опирающегося на доминиканцев и короля Испании, лишь прелюдия к тому, что хотел сказать велеречивый служитель Господа в его римском понимании.

– И вот тут невольно вспоминается, – передохнув, вновь заговорил брат Адриен, – святой Марцилиан, который в бытность свою епископом, оборонясь лишь Божьим словом, вышел на бой с ужасным драконом, наводящим страх на всю округу.

Память услужливо выдала из своих глубин светлый образ добрейшего святого Карантока, разгуливавшего по Англии во времена рыцарей Круглого стола с обращенной в истинную веру чудовищной виверной. Бедная тварь зарабатывала на пропитание тем, что демонстративно жевала наломанные для неё зеленые ветки. Воспоминание невольно вызвало у меня улыбку, и ободренный ею монах вновь продолжил свой рассказ:

– Не будучи сведущ в ратном искусстве, святой Марцилиан без страха и трепета приблизился к дракону и трижды нанес сокрушительные удары епископским посохом по его мерзостной голове. И Господь в несказанной милости своей даровал тем ударам невиданную силу, ибо дракон, с которым прежде не было никакого сладу, смирился и стал кротким, точно овца. Святому Марцилиану осталось лишь набросить на шею чудовища епитрахиль и отвести в город, где оно жило, пока не издохло.

– Браво! – хмыкнул я. – Вот подвиг, достойный славного воина духа. Однако в чем мораль вашей истории, отче?