Мы почти все были такими. «Мы» в смысле мы. Не они. Многие думают, что все это происходит, потому что мы сами нарываемся – разговариваем слишком громко, или ведем себя слишком странно, или лезем на рожон. Но большинство из нас – как Джеффри. Стараемся не высовываться, переждать угрозу, но она находит нас сама. Угроза по имени Лейн Кастильо. По имени Раф Джонсон. По имени Джейк Блументаль. Они выбирали нас, выуживали из потока и затевали свои долгие, извращенные игры.

<p>Хрупкая</p>

Выхожу во внутренний дворик следом за Джеффри. Я тише его. И отдаленные звуки в коридорах слышу раньше. Я не позволю никому застать нас врасплох.

Четыре коридора, огораживающие внутренний дворик, расширяются и сужаются с дыханием Школы, но сам дворик всегда одного размера и формы. В углу растет дерево, под ним – деревянный столик для пикника, со всех сторон на маленькую квадратную площадку наступает сорная трава. На месте неба теперь слепящая белизна – насмешка над теми, кто осмелится поднять голову.

В многочисленные окна коридора лупит Ослепило. Когда мои глаза (фантомные глаза? неглаза?) привыкают к свету, я вижу толпу посреди дворика, спинами к окнам. Эль, Пит, Уэст, другие – с тех пор, как мы оказались здесь, я еще не видела столько народу. В основном все сидят по своим норам. Двадцать, может, тридцать ребят. Как ни моргну, количество меняется.

Джеффри придерживает для меня дверь. Все оборачиваются. Повисает тишина.

Тишина – и только всхлипы эхом отдаются по двору.

Я делаю шаг к ним. Толпа раздается передо мной, как палая осенняя листва, и все рассматривают мои глаза – глазницы, где глаз больше нет. В центре круга я вижу Сисси – она съежилась над распростертым телом. Сисси резко оборачивается и смотрит на меня; ее щупальце закручивается от неожиданности.

– Кот, – всхлипывает Сисси. Ее щупальце наконец замирает. Она выпрямляется, и я вижу, кто там лежит.

Джули Висновски, староста класса.

Фарфоровая голова расколота о каменную дорожку. Длинные светлые локоны плавают в луже крови. Два голубых глаза смотрят на меня: один еще на месте, другой разбит и утопает в красноте. Ее тело безжизненно – по крайней мере те части, что остались целы. Ноги отломаны у лодыжек, а рука валяется у западной стены, будто ее туда отшвырнули.

Джули была хрупкой, но совсем не размазней. Уж точно не настолько, чтобы отломать себе руку и бросить ее в двадцати футах от того места, где размозжила голову. Ей нравился этот дворик, нравилось смотреть в слепящую белизну неба и грустить о том, что ни у кого из нас, мутантов, не выросли крылья. За этим ее и настигло что-то. Это что-то разорвало ее на части – должно быть, из ненависти.

– Кот? – повторяет Сисси, и теперь в ее голосе страх.

Глаз у меня больше нет, вот она и не знает, все ли со мной в порядке. Да и сама я, глядя на тело Джули, уже не понимаю.

– Кто это сделал? – Кровь моя заледенела, и голос тоже.

<p>6</p>

Мелькает воспоминание.

Вспышки света в темноте.

Я вспоминаю намеренно. Я вспоминаю, потому что у меня четкие намерения.

Джули Висновски была из тех школьниц, которые плачут, когда получают плохую оценку. Алгебра, биология, английский. Без разницы, на каком уроке. Ей редко ставили плохие оценки, но когда это происходило – узнавали все. Однажды на истории она расплакалась так, что мистер Ломмел дал ей дополнительное задание, чтоб подтянуть оценку на балл. Порой я была абсолютно уверена, что она притворяется. Порой я была уверена, что, если бы она притворялась, я бы сильнее ее уважала. Тогда хоть была бы причина: какая-то стратегия выживания, а не нервный срыв от невозможности признать поражение.

Джули была одной из нас. Лицом в потоке, но, может, заметнее остальных, потому что она вечно была у нас старостой.

В седьмом классе мы с ней и несколькими восьмиклассниками ходили на алгебру продвинутого уровня. Математика у Джули получалась лучше, чем у меня, но разницы не было никакой: ни у кого из нас особо не получалось, и за проверочные у Джули обычно стояла жирная B с минусом[4]. Мне больше C и не нужно было, а ее каждая B до конца дня отправляла в нокаут.

Когда нам раздали промежуточные контрольные[5], Джули еще не успела и взять свою, а Раф Джонсон уже подбил весь класс обернуться и пялиться на нее. Она и не заметила, пока не заглянула в листок и не стало слишком поздно – слезы потекли рекой. Подняв глаза, она поняла, что все смотрят на нее и улыбаются: они получили, что хотели. Затем она посмотрела на меня, сидевшую рядом, как будто я могла положить этому конец, или повысить ей оценку, или остановить ее слезы.

Но я никогда не могла ничего сделать. Да и зачем оно мне? Что-то сделать – значит превратиться в мишень.

Тогда у меня тоже отлично получалось прятаться.

<p>Ледяная кровь</p>

По сравнению с остальными я не очень-то внушительная, не очень-то быстрая, не очень-то сильная. Но прямо сейчас я очень злая. Ко мне возвращаются воспоминания, и я пока не знаю всех подробностей, но могу точно сказать: это нечестно. Джули не особо мне нравилась, но она такого не заслужила. Она умерла не первой, но станет последней.