Я – Кот, я – кошка.

Песня ускоряется – вот и бридж. Почти конец. По крайней мере, должен быть, если только Лазер не собирается петь вечно. Тык тык тык тык. Расслабленно. Равномерно. В такт.

Финальный припев еще быстрее. Моя рука молотит взад-вперед. Чувствую на пальцах ветерок от ножа.

Я не порежусь.

Я не проиграю.

Почти конец.

Раздватричетыре

Тыктыктыктык

Наверняка это последний припев.

Дыхание обдувает мою шею.

Не ветерок – дыхание.

Рука опускается на нож и толкает лезвие влево.

И отрезает мне безымянный палец.

<p>26</p>

Выслушав мой рассказ, директор Митчелл пообещал, что докопается до сути, но я знала – ничего он не сделает. Ничего не сделает Джейку, звезде школы, отличнику и спортсмену, которого любили все важные люди. Директор сказал бы что угодно, лишь бы меня заткнуть. Чокнутую девчонку в черной водолазке, ноющую о своей испорченной картинке, не любит никто.

Джеффри, закатав до локтей рукава рубашки, сидел рядом со мной на трибуне. Свой вязаный жилет он отдал подержать мне, потому что тот был мягким и пах стиральным порошком: меня это успокаивало. Локти Джеффри держал на коленях, а руки аккуратно сложил вместе.

– Что мне делать? – сказала я. – У меня… у меня ничего не осталось. Почему они всё у меня отбирают? Почему они разрушают всё?

– Не знаю, – ответил Джеффри.

– Когда Джейк стал таким? Когда он превратился в такую сволочь?

– Когда отец ушел, – ответил Джеффри, – но это не оправдание.

Я зарылась лицом в вязаный жилет. Материал был мягким, словно мех.

– Ненавижу их, – снова пробормотала я.

Джеффри обнял меня за плечи и прижал к себе. Зарылся лицом в мои волосы.

– Прости меня, – сказал он.

Мы просидели так до заката. Он довез меня до дома, где я неохотно вернула ему жилетку, а потом убедился, что я успокоилась, прежде чем вручить мне ключи.

– Напиши мне потом, о’кей? – сказал он. – Или позвони. Как тебе лучше. Просто дай знать, что с тобой все в порядке.

Было уже темно. Родители привыкли, что я прихожу поздно, поэтому, когда я вошла в кухню, мама, не отрываясь от подрезки ветвей, поздоровалась и спросила, как прошел день. Я достала из холодильника остатки лазаньи и принялась готовить себе ужин, который не собиралась есть.

– Ты разве не должна была принести домой картину? – спросила мама, стоя у меня за спиной, с нетерпением в голосе. – Где она? Когда покажешь?

Моя ладонь замерла на ручке микроволновки. Я прикусила губу, а потом сказала:

– Миссис Андерсон еще не закончила фотографировать.

– Ой, а я так надеялась увидеть!

– Прости, мам.

– Ну… если получишь стипендию, думаю, оно того стоит.

Я вышла из кухни, не притронувшись к ужину.

<p>Веселуха</p>

Я роняю нож и падаю сама, истратив дыхание и растеряв связь с реальностью. Мой палец остается на постаменте.

– Боже… Боже, мой палец…

– Еще один в мою коллекцию!

Рука, толкнувшая мою, цапает его с постамента. Тело, которому принадлежит рука, стонет и хрипит, выпрямляясь, и я с ужасом узнаю свалявшуюся желтую шерсть и пятна жира от пиццы, акулью пасть и пустую глазницу. Его ноги шатаются, нет одной руки и части лица. Из дыры в животе, пузырясь, сочится горячий сыр. Марк поворачивается и надвигается на меня.

Его сломанную шею обвивают две тонкие ноги в черных брюках. За пустые глазницы держатся две маленькие руки в белых перчатках. Кукла, сидящая у него на шее, прячется за ним. Рот Марка открывается на петлях.

– Хоть что-то новенькое. Обычно мне мертвые пальцы достаются, – говорит он своим высоким, ломающимся голосом.

Я отползаю, прижимая руку к груди. Я не знаю, как остановить кровь. Нужно остановить кровь.

– Куда собралась, Кот? – спрашивает он. – Ты проиграла. Забыла, что ли? – Он тычет в меня пальцем. – Значит, ты остаешься здесь.

Я отползаю прочь, отталкиваясь пятками.

Он – за мной, дерганый шаг за шагом. С его тела свисают обрывки меха и розовых, пульсирующих внутренностей.

– Не-а, – говорит Лазер, – плохая киса.

С порывом ветра нож отрывается от потолка и вонзается в пол позади меня. Прижимаюсь спиной к его холодной, гладкой стали.

– Кто ты? – Мой голос дрожит.

Кукла, обнявшая голову Марка, выглядывает. Мальчик в слишком большом смокинге. Рукава засучены до локтей, воротник широко распахнут на деревянной шее. Каштановые волосы аккуратно зачесаны набок над круглыми, широко распахнутыми голубыми глазами. Нижняя губа с подбородком двигаются вверх-вниз отдельно от лица.

Кукла чревовещателя, как в дурацком фильме ужасов.

На шее у него висит гирлянда из человеческих пальцев на леске – десяток, не меньше. Он пристально смотрит на меня. Мне представляются красные точечки света, красные прицелы винтовок у меня на лбу.

– Давно у меня не было хорошего тела, – говорит Лазер. Голос принадлежит марионетке, но звучит изо рта Марка. – Обычно люди слишком сопротивляются, приходится их избивать, а ты сама пришла! Ну, что скажешь, подруга? Дашь мне в хорошей тачке покататься? Хочу узнать, каково это – всегда приземляться на ноги. Мяу.