Читаем Волхитка полностью

И всегда звучали здесь колокола – высоко и широко раздавались по-над землёй. Голуби, шалея от звона, гроздьями слетали с колокольни, кружили над крышами села, над рекой, набирали высоту и, уходя в зенит, разыгравшись, бултыхались через голову.

И частенько рядом с пожилым сутулым Звонарёвым на колокольне стоял подросток – сын. Осваивал премудрости колокольного боя.

– О чём гутарят подголоски? Забыл? – допытывался звонарь. – Ты сюда смотри, а не на голубя. Голубь за тебя звонить не будет. Чуешь?

У звонарей была своя наука, своя премудрость. Звон, казалось бы, штука священная, а звонари придумали, бог знает, что; подросток поначалу даже посмеивался, покуда подзатыльник не заработал от тятеньки.

И вот теперь парнишка вполне серьёзно слушал подголоски, которые заливисто спрашивали:

– По-чём трес-ка? По-чём трес-ка? – И те же подголоски бойко сами себе отвечали: – Три ко-пей-ки с по-ло-виной, три ко-пей-ки с по-ло-виной!..

А басовитый богатырь мрачновато гудел:

– Врёшь, врёшь! Пол-торы! Врёшь, врёшь! Пол-торы!

Отчётливо расслышав голоса колоколов, подросток, забываясь, улыбнулся, но тут же сдвинул брови, посмотрев на тятеньку.

Звонарёв, уступая место ученику, отдал ему веревочные «вожжи», привязанные к звонким языкам.

– На, сынок, попробуй. Узнай, почём треска.

3

Свято-Никольский храм на острове появился необычайным образом.

С легендарных времен Ермака – после походов на Сибирское ханство – появилось тут село Сторожевое. Даже не село – острог. Дворов на двадцать, тридцать. Окружал селение глубокий ров, наполненный водой; высокий вал земли, ощетинившейся острыми кольями; крепостная деревянная стена, иссечённая стрелами и проконопаченная пулями.

Давно уже отпала необходимость охранять излучину от кыргызов, татар и монголов, набегающих из-за перевала и со степей. Годы притоптали землю на буграх, рухнул подъёмный бревенчатый мост; глубокий ров с водой оплыл, зарос черёмухой и тальниками, обзавёлся лягушками. Только стена продолжала стоять, вздёрнув на дыбы сторожевые башни по углам. Солнце, морозы и ветры задубили чёрную лиственницу – не по зубам ни топору, ни пламени.

Бережливые крестьяне присмотрелись к этому добру: по брёвнышкам начали раскатывать для хозяйских нужд. И вдруг нашли однажды в листвяке дупло, забитое сучком. Человек, наверно, восемь было – помогали друг другу.

Ануфрий Кикиморов, рыжеватый, молодой верзила, вечно себе на уме, знающийся будто бы с нечистой силой (поговаривали в деревне), вынул пробку, заглянул вовнутрь и его медвежьи глазки вспыхнули.

Стоящие поодаль удивились необычному выражению Кикиморова.

– Что там увидел?

– Кусок смолы… – Ануфрий дрожащим сучком опять запечатал дупло.

– Погоди, – остановил сосед. – У меня вчера малец просил смолы – пожевать.

Подхватив бревно, перевернули: из дупла самородок белкой выскочил в траву; желтая «шерстка» вздыбилась под ярким солнечным лучом.

– Золото! – набросился радостный сосед. – Братцы! Я нашёл! Мне половину! Остальное поделите, как хотите! Уговор?!

– Ты нашёл? Как бы ни так! – нахмурился Кикиморов. – Я тоже не слепой!

– Эгэ-э… – понял сосед. – Значит, ты решил зажилить? Увидел и помалкивает в тряпочку! Мужики, вы слышали? Тогда разделим так: мне половину, остальное вам, а тебе, хмырю, дулю под нос!

Кикиморов топор с земли поднял. Синё, морозно сверкнуло лезвие.

Между ними старший встал – Нестор Иванович Звонарёв:

– Белены объелись?! Дурачьё!

– Отойди, Иваныч. – Сосед ошалело моргал. – Пускай ударит… Неужели ты меня… из-за этого дерьма… решил убить?

Кикиморов затрясся.

– Дерьмо – так отдай! Отрублю половину, остальное делите, как знаете!

И вдруг поднялся ветер и закружил над ними чёрное облачко: недобрую пыль кто-то взвихрил с души и озлобленного сердца, забрал в поднебесные глуби, а вместо этого людей окружило другое – светоносное облако, в середине которого оказался образ Беловодской Богоматери; в руке она держала самородок, пламенеющий маленьким солнышком.

– Спокойно! – раздался горний голос в тишине. – Мастер знает, где поставить золотую точку!

Видение пропало. Топор за эти несколько секунд, вихрем вырванный из цепкой лапы рыжего верзилы, успел улететь в небеса, – превратился в матово мерцающий осколок ущербного месяца, потом «источился» до бритвы и вовсе пропал.

Мужики стояли, как чумные, и глядели друг на друга с непонятной тихостью в глазах, с голубиной кротостью на сердце и в душе. А потом решили сообща: чтобы дележки, ссоры с кровью не было, построить храм на радость людям и себе.

4

В предгорьях за островом был огромный мраморный карьер. Накололи камня для основанья храма и повезли куда-то в Киев, говорят, либо в Москву – освятили камень, приплавили обратно по реке и заложили фундамент на самом видном месте; на таких возвышенных местах испокон стояли церкви на Руси, призванные издалека обрадовать людские взоры.

И закипела работа.

С утра до вечера народ на каменоломне пропадал. Домой волоклись чуть живые, седые от мраморной пыли, будто пурга на дворе, будто целый день на мукомольне вламывали.

Белый Храм построили на удивленье быстро: дружно – не грузно.