Читаем Волчий паспорт полностью

Расстояние от тротуара, где толпилась любопытствующая трусливая челядь, до другого тротуара, где вход в траурный зал, составляло не более десятка метров, но не наблюдалось и поползновения собраться с духом, сделать всего несколько шагов, постоять у гроба, помолчать, подумать: ведь было о чем. Но эти несколько шагов могли дорого стоить. Милиция никого не останавливала, не спрашивала документов. Не было никаких барьеров, строгих знаков – ни намека на запрещение. Но указания войти в траурный зал или хотя бы разрешения тоже не было. А эти люди привыкли жить по принципу: что не разрешено, то запрещено. Эти десять метров от тротуара до тротуара были заасфальтированы ровным серым мелкозернистым страхом и укатаны многими стальными катками. Всем составляющим эту трусливую толпу работникам номенклатурного здоровья завтра надо было идти на работу, памятуя о том, что знакомый администратор Театра на Таганке, обещая пару билетов на «Человека из Сезуана», заказал в больничной самобраной аптеке швейцарский «Returen» для своей многострадальной простаты, а заведующая обувной секцией ГУМа, где, кстати, на днях ожидаются бразильские крокодиловые туфли, прозрачно намекнула на французскую серебряную спиральку для определенного места, а тетка – самодержица квасной цистерны на Киевском вокзале – потребовала к своему надвигающемуся, как самум, шестидесятилетию дюжину консервов с крабами в собственном соку из кунцевского буфетного коммунизма, построенного в одной, отдельно взятой больнице, а начитанный племянник до смерти надоел просьбами, чтобы ему добыть через местный книжный киоск роман о разложении царского двора. Последние большевики любили читать о последних Романовых. Но вдруг придешь утром на работу со всеми этими дырками в голове, протянешь свой пропуск вертухаю, а тот тебе и скажет со скрежещущим добросердечием робота: «Ваш пропусочек, извиняюсь, аннулирован». И это все может случиться лишь из-за того, что пересечешь какие-то десять метров. Так зачем их пересекать? Страх оказался сильней любопытства. Страх оказался сильней христианского милосердия: простить и проститься. Непонятный страх, необъяснимый, невнушенный, неприказанный. Страх отсутствия приказания. А посмотреть хоть издали все-таки подмывало. Кому неохота почувствовать себя причастным к истории глазением на нее с безопасного расстояния!

Тошнота отвращения к быдлу, не способному пересечь десять метров страха, подступила изнутри к моей глотке. А разве сам я столько раз не был частью этого быдла? Голова разламывалась от самого тяжкого вида похмелья – похмелья истории. Слава богу, за рулем был не я, а мой старый друг. Его пыльный жигуль, как попавший в стаю волков лошажонок, несочетаемо рысил в кавалькаде кагэбэшных и иностранных машин по Минке к Новодевичьему кладбищу. Я попросил моего друга прижаться к бровке, еле выбрался наружу, пошатываясь, спасительно обнял запретительный – красный с белым – знак и, под свист пролетающих мимо меня автомобилей, начал выблевывать из себя всю эту так называемую великую историю. История, вместе с ее главным ядом – страхом, шла из меня глоткой, носом, но страх все равно оставался.

Вообще, я считаю страх нормальным человеческим чувством. Бесстрашие фанатиков – это патология. Преодоление страха совестью выше камикадзевского бесстрашия. Но есть особый, спинномозговой страх – рабский, и даже в его преодолении есть нечто рабское. Этот проклятый рабский страх все равно жил и живет во мне и во всех нас, как навек загнанная под кожу зараза, и даже наша кровь, наверно, состоит из красных и белых кровяных телец и черных телец страха. Рабский страх прикидывается то политикой, то идеологией, то патриотизмом, то романтикой, то житейской мудростью, то так называемой любовью к жизни, но все равно под любыми псевдонимами, кличками – это животный страх, инстинктом самосохранения пытающийся подменить совесть. Даже победы над собственным рабским страхом не приносят счастья, ибо то, что этот страх надо все время побеждать, – не героизм, а унижение.

И утром 19 августа 1991 года, после того как в Переделкине всю ночь выл тоскующий по своей отделенной от него забором косматой возлюбленной мой пес Бим, не давая мне спать, я, потерявший по собственной вине три мои любви и теперь боящийся потерять четвертую и последнюю, был вброшен за шкирку бесцеремонной бандитской рукой истории в страх сегодняшнего Акакия Акакиевича, у которого уличные зверюги хотят отнять еще непривычную, еще жмущую в подмышках свободу, как некогда в завьюженном санкт-петербургском переулке сдирали с плеч парализованного ужасом несчастного титулярного советника еще не обношенную шинельку, вымечтанную им по кусочкам.

«…Для управления страной и эффективного осуществления режима чрезвычайного положения образовать Государственный комитет по чрезвычайному положению (ГКЧП СССР) в следующем составе…»