Читаем Волчий паспорт полностью

Этот ненавидимый мной страх вернулся ко мне в 1962 году, когда на интеллигенцию, чтобы ей неповадно было слишком вольничать, замахнулся кулачищем рисковый, но хитроватый и боязливый мужичок, сам испугавшийся первых росточков своей оттепели, как дьявольских рожек, высунувшихся из утрамбованной сапогами конвойных земли. Отомстивший за кремовый торт, когда-то издевательски подкладываемый под его задницу мохнатенькой полусухой левой ручонкой вождя, посмертный разоблачитель своего бывшего Хозяина все-таки время от времени боязливо хватался за сталинские штаны с лампасами генералиссимуса, как за мамкину юбку. У подъятого кулачища и у рассвирепевшего лица был одинаковый багровый цвет взбесившегося борща. Даже бородавки налились кровью и прыгали от злости на художников, писателей и вообще на всех тех, кто путается под ногами у большой политики, а заодно – от злости на эту политику и на себя самого, ибо он тряс своим кулачищем, а политика трясла им самим. Кулачище был похожим на лицо, а лицо на кулачище. Кулачище, настолько разъяренный, что рыжеватые волоски на нем, казалось, встали дыбом, гроханул по скатерти банкетного стола с жирными пятнами от недавних шашлыков, где холуи водрузили для всеобщего лицезрения опальные скульптуры, перекошенное лицо рявкнуло:

– Горбатого могила исправит!

Было страшноватенько, ибо кулачище состоял из веснушчатых пальцев, налитых сальцем и такой властью, что мановения каждого из них было достаточно, чтобы отправить на кораблях спрятанные в зерне ракеты на Кубу или начать воздвигать Берлинскую стену. Но я победил этот страх, тоже стукнув кулаком по столу и все-таки сумев прокричать сквозь вязкий пластилин страха, залепивший мне рот:

– Нет, время, когда людей исправляли могилами, прошло!

Но и этот, когда-то унижаемый, а потом скоренько подзазнавшийся, пузатенький мужичок, все-таки, к его чести, выпустивший сотни тысяч людей, а может быть, и больше, из тюрем и лагерей, – не от собственного ли страха бывшего раба, ставшего хозяином одной шестой планеты, колотил кулачищем по банкетной скатерти со вздрагивающими от ударов скульптурами или ботинком по столу в ООН, больно задевая свежевыбритые щеки собственного министра иностранных дел жестяными наконечниками шнурков и шокируя дипломатические избалованные ноздри крепеньким запашком мужицких ног?

Страх его был не напрасен. Его вышвырнули на пенсию те, ради расположения которых он хотел казаться более свирепым к интеллигенции, чем на самом деле был. Он только по-хамски орал, но все-таки не допустил новых процессов или психушек для инакомыслящих. Это сделали никогда публично не повышавший голос, вальяжный, слезливый Брежнев и писавший занудные сонеты Андропов.

Когда гроб с телом этого самого прославленного в истории мужика, который решился на свой страх и риск вынести Сталина из Мавзолея и пьяненько и гордо, с глазами на мокром месте, облобызал первого землянина, вернувшегося из космоса, был скромно, без объявления выставлен в траурном зале при Кунцевской больнице, почтить покойника пришли только родственники, иностранные журналисты и агенты КГБ. Правда, перед кирпичным зданием траурного зала на тротуаре по другую сторону асфальтовой дорожки, ведущей в больницу, имелась небольшая глазеющая толпишка – в основном из обслуги этой правительственной больницы, лечиться и лечить в которой имели право только избранные. Медсестры, накрашенные аляповато, но все-таки пахнущие французскими духами из внутрибольничного киоска, где они стоили копейки, красномордые повара, уносящие из кухонных партийных остатков каждый день не меньше осетрины, да еще и черной икорки, чем булгаковский метрдотель Арчибальд Арчибальдович при пожаре; грудастые массажистки-орденоноски с руками нежных душительниц – специалистки по остеохондрозу и поднятию вялых пизанских башен номенклатуры; нынешние седенькие нянечки с варикозными венами на ногах, но, между прочим, говорящие на трех-четырех языках – бывшие кагэбэшные красавицы из резидентур, а теперь превращающие в золотой дождь мочу членов и кандидатов Политбюро, слабо позванивающую в фаянсовые «утки»; дворники – отставные майоры и полковники, подметающие песочек, сыплющийся на кунцевских аллеях из ходячих обломков славного прошлого; истопники, тайком посасывающие из горлышка краденный с больничного склада пятнадцатилетний «Энисели», который здесь выписывают врачи как лекарство для расширения сосудов; судомойки, приезжающие на работу на собственных «жигулях», набивая их багажники кормом для своих небольших личных свиноферм, – вся эта челядь, стадно жмущаяся друг к другу, переминалась, перешептывалась, но не двигалась с места. Им ничего не стоило пересечь дорожку и войти в траурный зал, чтобы создать хоть видимость народа и попрощаться с мужиком из Калиновки, который еще недавно, с шумом на весь мир, обещал догнать и перегнать Америку и похоронить капитализм, но вместо этого сейчас хоронили его самого – воровато, оглядчиво, без государственных подобающих почестей.