Читаем Волчий паспорт полностью

Темнота всегда казалась мне огромным косматым зверем, готовым обхватить когтистыми лапами и задушить в объятиях. Правда, если в темноте была хоть одна какая-нибудь светинка: или человеческие глаза, или цицинателла, или огонек сигареты, или звездочка в тучах, или даже болотная, еле мерцающая гнилушка, страх проходил. Пропасть сладко и убийственно тянула меня к себе, где бы я ни оказался лицом к лицу с ней – на обрыве или на балконе, и у меня появлялся дрожливый холодок в коленках. Лишь когда в воздухе, заполнявшем пропасть от края до дна, летало что-то крылатое, пропасть становилась нестрашной, своей.

Но сейчас, когда из телевизора снова заговорило тошнотворное прошлое, нагло и трусливо захотевшее снова стать настоящим и будущим, во мне воскрес страх, который был той темнотой, где не проблескивало ни звездочки, и той пропастью у ног, где не пропархивало ни ласточки. Я не успел испытать этого страха в сталинское время, потому что меня счастливо выручали юный возраст и спасительная глупость. Но я видел этот страх в других, и они вдышали его в мои легкие, и как есть предрасположенность к туберкулезу, так у всего нашего поколения есть предрасположенность к страху.

Шестидесятники – это поколение генетически предрасположенных к страху, но начавших его побеждать.

На своей шкуре я испытал этот страх в 1957 году, когда на следующее утро после моего дня рождения у меня разламывалась голова с похмелья и я услышал аккуратненький коротенький звонок в дверь, затем другой звонок – подольше, тактично напоминающий, а затем еще один – уже властно требующий открыть дверь. Открыв еще дореволюционный железный крюк в прихожей, я увидел на крылечке нашего деревянного дома на Четвертой Мещанской умильно улыбающееся, кругленькое, лоснящееся, как блин с маслом, личико, белесенькие брови, малиновенькую лысинку, отороченную по бокам тем же пушком.

Незваный гость, оставаясь сам на крылечке, всунул в прихожую закрытую ладошку и затем раскрыл ее, торжествующе улыбаясь, как иллюзионист, которому очень нравятся собственные фокусы. В розовенькой ладошке лежала та самая красная книжечка, при виде которой у многих людей, словно у кроликов, увидевших удостоверение удава, оледеневала кровь и исчезала способность к сопротивлению. Книжечка приотворилась и затворилась молниеносно, так чтобы нельзя было запомнить фамилию.

– С прошедшим днем рождения… – сладенько пропел человечек. – Вчера мы вас не хотели беспокоить. Но у нас есть к вам разговор. Не могли бы вы навестить нас сегодня?

– Когда сегодня? – еле выдавил я, чувствуя, что мои ноги становятся ватными у края разверзшейся пропасти, где на дне уже столько костей.

– А сейчас… – бодренько ответил человечек. – Есть машина. Через десять минут уже будем там.

– Где «там»? – пробормотал я.

– На Лубянке. Только вход с проезда Серова. Отсюда ведь недалеко. Какие-нибудь десять минут – и мы тамушки.

Я еле ворочал мозгами с похмелья. Кто-то настучал. За что? Не так давно, во взвинченном состоянии после того, как меня очередной раз «выбросили» из туристской поездки, я бушевал в шашлычной рядом с Литинститутом, крича, что сейчас освобождают людей только из малых лагерей, а вся страна продолжает оставаться большим лагерем, из которого не выпускают. Но ведь за столом было всего несколько человек, и все свои, студенты. Неужели кто-то из них мог? А может быть, за то, что неделю назад, ночью, после многих бутылок хванчкары в «Арагви» мы брели подшофе с Володькой Гнеушевым по улице Станиславского и увидели за чугунной кружевной оградой женщину в окне, которая роскошно, медленно, зовуще расчесывала волосы, но когда мы уже перелезли через ограду с неконтролируемыми намерениями, то в ужасе увидели на особняке белую эмалированную блямбу с «ненашей» надписью, иностранный флаг и, оглянувшись, наткнулись глазами на не замеченную прежде милицейскую будку у ворот. Это явно было или посольское, или консульское здание, и явно не «братско-демократическое». Счастье, что нас тогда никто не застукал и нам благополучно удалось слинять. Но вдруг нас все-таки засекли, сняли скрытыми кинокамерами из кустов, а теперь нашли? А может быть, за стихи? За какие? Там много чего спрятано между строк. Да разве это спрятано? Все равно высовывается… Неужели посадят? Неужели я исчезну, как в 1937 году мой дедушка Ермолай, про которого я даже не знаю, как и где он умер. Да и умер ли сам? Скорей всего, его расстреляли или замучили пытками… Вот такие же, с кругленькими блинными личиками, с малиновенькими лысинами. Это сейчас они так умильно улыбаются. А что, если все начинается снова? Надо отказаться ехать сейчас. По крайней мере, все станет ясно. Если они меня все равно решили арестовать, то арестуют и привезут на допрос насильно…

– У меня голова болит… – пробормотал я.