Читаем Волчий паспорт полностью

«Неужели все кончено? Неужели все это приснилось: Сахаров на трибуне в Кремле, наши надежды на человеческую жизнь – без очередей, без цензуры?» – вот, наверно, о чем подумал я, хотя, если признаться, не помню, о чем я тогда подумал.

Мысли прекратились. Вместо мыслей появился страх, подавивший их. Страх не был политическим. Это был страх за моих русоголовых детишек, за мою любимую с проступающим на нежном внутреннем сгибе колена красивым беленьким шрамиком, которого она почему-то стесняется, за мою восьмидесятилетнюю маму – наистарейшего газетного киоскера в СССР, которая в одно прекрасное утро теперь сможет прочитать в продаваемых ею газетах, что ее сын расстрелян как враг народа.

– Если у Президента плохо со здоровьем, то, простите, где медицинское заключение? – раздался за моей спиной такой презрительно-колючий голос моей жены Маши, как будто она вся покрылась колючей щучьей чешуей.

Но ее руки опустились на мои плечи по-русалочьи нежно, и я почувствовал тревожную пульсацию в кончиках ее пальцев и легкий холодок страха, вползший в ее дыхание, еще теплое ото сна.

Телевизор ускользнул от ответа и продолжал бубнить голосом дикторши, не поднимающей подсиненных век от позора: «В целях преодоления глубокого и всестороннего кризиса, политической, межнациональной и гражданской конфронтации, хаоса и анархии…»

Мой двухлетний неуемный двойник – Евгений Евтушенко номер два – такой румяненький, как будто его только что вытащили свежевыпеченным на деревянной лопате из русской печи, потянул меня за штанину, хитро захныкал, засутяжничал:

– Зеня хоцет мультик. Цип и Дейл хоцет.

Его младший брат – годовалый Митя – сосредоточенно пытался ухватить нашего кота Кузю за хвост.

Слава богу, дети еще ничего не понимали.

Их добрая петрозаводская няня, из родственных чувств исполненная семейной антиноменклатурности, ибо все ее родичи ударились в шибкие демократы, всплакнула, опустив худые, оплетенные тяжкими венами руки бывшей щипальщицы слюды:

– Ой, Евгений Александрович, не убили ли Горбачева… Хоть он тоже, конечно, партаппаратчик, а жалко…

Сложнее с чувствами было у моей домоправительницы, мрачно молчавшей перед телевизором, как величественный сфинкс, изваянный из всегда самостоятельных мыслей. Одной из ее постоянных несимпатий были митинги, съезды, демонстрации – словом, любые говорильни, хотя она сама очень любит поговорить. Она всегда презрительно морщилась, а иногда повышала и без того не слишком тихий голос до нашего дачного набата: «Ну сколько можно языком молоть?! А работать кто будет?»

У нее была и одна постоянная любовь – к армии. Когда однажды мы пошли вместе на переделкинское кладбище, ее глаза наполнились слезами именно тогда, когда мы проходили мимо находившихся недалеко от могилы Пастернака солдатских простеньких могил с грубыми жестяными звездами, и около одной из них она нежно опустила букетик полевых цветов – не потому, что знала хотя бы одного из тех, кто был там похоронен, а потому, что это были солдаты.

Я предполагаю, что она когда-то очень любила человека с красной звездочкой на фуражке, которого затем потеряла навсегда, но никогда ее об этом не спрашивал. Она не выносила ни одного критического замечания об армии, даже подчас справедливого.

Однажды мы с ней крупно поссорились, когда она заявила, что Сахаров оклеветал армию, утверждая, что в Афганистане мы порой обстреливали и бомбили своих собственных солдат. Из ее перекошенного гражданским гневом рта испепеляющие слова сыпались, как зажигательные бомбы. Она всегда была ни на правой, ни на левой стороне, а на стороне армии. Но еще она любила шахтеров, потому что выросла в шахтерском городе, где на угольных терриконах из семян, занесенных вместе со степной землей ветром, иногда вырастают нежные синие колокольчики или ромашки, похожие на кукольные глазуньи. Она всегда была в мучительном раздумье, когда шахтеры бастовали, а генералы требовали запретить их забастовки. В таком же раздумье она оказалась и сегодня перед телевизором, где из дрожащих от неуверенности и стыда подневольных губ дикторши выползали чужие и – что было очевидно – внушающие ей же самой страх и отвращение слова:

– …Идя навстречу требованиям широких слоев населения о необходимости принятия самых решительных мер по предотвращению сползания общества к общенациональной катастрофе, обеспечения законности и порядка, ввести чрезвычайное положение…

«Неужели снова будут Гулаг, психушки, цензура?» – вот что беспорядочно пронеслось в моем сознании, и от ногтей пальцев ног до корней волос все больше, все отравней разливалось, как парализующий яд, то самое, почти полузабытое проклятое чувство, которое я так ненавидел в себе: страх. Физический страх с детства я обычно испытывал в двух случаях: перед темнотой и перед пропастью.