Читаем Волчий капкан полностью

– Ладно. Дайте мне еще одну сигарету.

Я дал ей сигарету и направился к двери, но она вдруг остановила меня:

– Нет, не надо, я не буду говорить.

Я вырвал у нее изо рта сигарету, швырнул ее на пол и растоптал.

– Да это, в конце концов, ни в какие ворота не лезет! Вас словно и не касается, что убийца спокойно себе разгуливает на свободе?!

– Убийца… Вот с кого все началось! – Она нагнулась и протянула руку к растоптанной сигарете. Думала, что я ее остановлю, как-нибудь отреагирую, однако я не сдвинулся с места. Решил позволить ей унизиться окончательно.

Деси изо всех сил смяла окурок в пепельнице и тихо повторила:

– Позовите его, пусть послушает… Пырван вошел и остался стоять у двери.

– Можешь записывать, – обратилась к нему Десислава. Взгляд у нее при этом был испепеляющий. – Итак, вчерашнюю ночь я провела с одним типом по прозвищу Ванта. Ты с ним знаком?

– Нет, – ответил старший лейтенант совершенно спокойно.

– Как? Ты не знаешь Ванту? Да этого не может быть. Это самый отпетый мерзавец во всей Софии. Тебя это удивляет?

Пырван не ответил.

– Значит, не удивляет, – прошипела она сквозь зубы, снова на грани истерики. Я поспешил вмешаться:

– Все ясно, с Вантой. Этого достаточно.

– Как это – достаточно? Вы же сами хотели послушать… До полуночи мы с ним просидели в "Красном маке". Пили. Потом я сама предложила ему пойти куда угодно, только чтобы не на улице… Ну вот, он меня завел на какой-то чердак, потому у меня и вид такой, – она взглянула на свое платье, – всю ночь прокувыркались в пыли и паутине, даже и мыши там бегали. Но все было не так уж неприятно. Вот только адреса я, к сожалению, не помню, но вы можете расспросить Ванту. Там и вещественные доказательства остались – пустая бутылка из-под ракии и окурки по всему полу.

За все это время Пырван и бровью не повел. Я искренне позавидовал его самообладанию. Да, он остался совершенно спокоен, но я – давнишний свидетель всех его перипетий, связанных с этой женщиной, – вполне мог себе представить, что скрывается за его ледяным спокойствием. Именно это ледяное спокойствие выдавало его подлинное состояние, однако на Десиславу оно повлияло самым ужасным образом – она истолковала его как свидетельство полного безразличия и презрения и прочла в нем подтверждение тому приговору, который она сама себе вынесла. Что-то в ней надломилось, что-то еще живое мучительно корчилось. Оттого-то так горестно было смотреть на ее сгорбленные плечи, на руки, подпиравшие безвольно упавшую голову. Она плакала тихонько, как обиженный, всеми оставленный ребенок. Здесь расстроенные нервы были, пожалуй, уже не при чем. Я отвернулся, чтобы не видеть ее, и дал знак Пырвану выйти из комнаты, но он только покачал головой и, не стесняясь моего присутствия, молча подошел к ней и с невыразимой нежностью погладил по голове.

Мне трудно описывать этот момент. Единственное, что тогда мне стало совсем ясно, это то, что с этих пор для нас Десислава навсегда уходит со сцены, покидая ее с достоинством, как человек, осознавший всю глубину своего падения и из этой глубины увидевший вдруг проблески света где-то высоко-высоко над ним.

Похороны Половянского. На кладбище пришли все его дружки, за исключением Десиславы. Был там и Петр Чамурлийский, одетый в черный костюм и с такой же черной шляпой в руках. Он стоял в толпе близких и родственников покойного и на равных с ними принимал соболезнования. Небольшой хор, плакальщики, надгробные речи приятелей. Мать, как любая мать, не могла поверить в происходящее. Когда могильщики кончили свою работу, она ничком упала на свежую могилу. Большинство пришедших на похороны разошлись до неприличия быстро. К дому Половянского направились только родственники да самые близкие ему люди. Чамурлийский незаметно затерялся среди памятников и могил, потом сел в трамвай и к часу был в клубе, где с аппетитом отобедал. Вся компания в это же время справляла поминки в "Бамбуке". Новость быстро распространилась среди всех завсегдатаев кафе – "Кто этот Половянский? Я его знал?"

На следующий день я отправился к его матери. Потертая мягкая мебель (кое-где из-под обивки торчали пружины), какие-то коробки, сундуки, коврики, выцветшие от времени плюшевые подушечки и абажуры, кухонная посуда времен моей прабабушки – настоящий толкучий рынок. И надо всем этим – запах кислятины, застиранного белья и кошачьих испражнений. Со шкафа на меня скалились пыльные маски животных и печально глядели калеки-куклы. Потолок потемнел от сырости, а гнилые половицы скрипели под ногами, грозясь провалиться. Мать Половянского встретила меня причитаниями. Голос ее звучал так, будто она была одной из тех кладбищенских плакальщиц: