Читаем Воины полностью

Я оставил винтовку на земле, проверил, заряжен ли пистолет, сунул его обратно в кобуру, взял в зубы нож и пополз налево, вдоль берега ручья, пока не добрался до высокой травы. По траве я старался ползти помедленней, чтобы казалось, будто она колышется от ветра — ветер очень кстати разгулялся, и это помогало мне подкрадываться незамеченным.

Чем ближе я подползал к тому месту, куда упал белый и куда нырнули следом за ним апачи, тем ужаснее становились его вопли. И теперь был, наверно, футах в трех от него. Я раздвинул траву, чтобы поглядеть, и вижу, что он лежит на боку, глотка у него перерезана и сам он мертвее мертвого.

А чуть подальше лежат в траве двое апачей, и один из них орет, как будто он белый и его пытают. «Ну ничего ж себе!» — думаю. Это меня впечатлило.

И тут апачи увидели меня. Как вскочат, как кинутся на меня, и я тоже вскочил, выхватил нож из зубов, и один из них врезался в меня, точно пушечное ядро, и мы покатились по земле.

Тут грянул выстрел, и второй апач вроде как заплясал, сделал шага четыре и рухнул наземь, держась за горло. Кровь хлестала из него, как вода из только что пробившегося родника. А мы со вторым индейцем катались по траве. Он попытался выпалить в меня из пистолета, да промахнулся: только волосы мне подпалил и голова разболелась, да в левом ухе зазвенело.

Катались мы, катались, наконец я очутился сверху и попытался пырнуть его ножом. Он перехватил мою руку. Я левой рукой прижимал к земле его руку с пистолетом, а он своей левой держал мою руку с ножом.

— Ублюдок! - говорю я ему, как будто думал, что это заденет его за живое и он меня отпустит. Он не отпускал. Мы еще повалялись по траве, наконец он сумел высвободить свой пистолет и приставил его к моей башке, да у него пуля в стволе застряла, и меня только обожгло малость. Ну, тут-то уж я принялся обзывать его по-всякому. Я вскинул ноги, обвил их вокруг его шеи, повалил его на землю, проворно вскочил между его ногами и вспорол ему пах и брюхо, но он все еще был жив.

Я воткнул нож ему в глотку. Он поглядел на меня этак разочарованно, как будто только что вспомнил, что забыл котелок на плите, да и помер.

Я подполз к белому и перевалил его на спину. Ему отрезали яйца, вспороли живот и перерезали глотку. Было ясно, что он уже не встанет.

Я благополучно вернулся на берег, апачи в меня всего несколько раз выстрелили. Обратно я полз куда резвее. Так что меня только опалило пулей, которая порвала мне штаны на заднице.

Приполз я на берег и спрашиваю:

— Кто из вас стрелял в того апача?

— Я, наверно, — говорит Бывший Домашний Негр.

— Слушай сюда, — говорю, — я хочу, чтобы ты больше не называл себя Бывшим Домашним Негром. И чтоб никто тебя больше так не звал. Ты теперь солдат-бизон, и хороший солдат к тому же!

Вce слышали?

Наши люди растянулись вдоль берега, но они слышали меня и хмыкнули в ответ.

— Этого человека зовут Каллен. Его звать Каллен, или рядовой Каллен, или как там еще его фамилия. Только так его и звать. Слыхал, Каллен? Ты — солдат, и притом один из лучших.

— Ага, хорошо, — ответил Каллен. Он был куда меньше взбудоражен этим, чем я. — А вот что меня тревожит, так это то, что солнце клонится к западу.

— И не только это, — сказал Билл, подползший к нам. — Там, за холмом, дымится что-то. И сдается мне, что там не обед готовят.

Я прикинул, что дым идет оттуда, откуда прибежал этот белый, и горят, должно быть, останки его спутников, или то, что осталось от его повозки, или еще что-нибудь. Должно быть, конные апачи вернулись туда либо чтобы прикончить пленных и сжечь их заживо, либо чтобы спалить повозку. Апачи — известные поджигатели, до всех нас им добраться не удавалось, так они с горя жгли то, что могли.

Солнце спускалось все ниже, и я начал волноваться. Я прошел вдоль цепи своих людей и решил не расставлять их слишком далеко друг от друга, однако же и в кучу не сбиваться. Я расставил нас на расстоянии шести футов друг от друга, а двоих отправил назад в качестве дозорных. Учитывая, что нас и так было не густо, цепь вышла недлинная, а из двоих дозорных цепи и вовсе не получилось — так, пара звеньев.

Сгущались сумерки. Рядом со мной заблеяла здоровенная лягуха. Сверчки трещали как сумасшедшие. Над головой, на черном, как грехи наши, небе высыпали звезды и проступил чересчур яркий месяц.

Миновала пара часов. Я подошел к Каллену и велел ему глядеть в оба, потому что я собираюсь пройти вдоль цепи и сходить к дозорным, убедиться, что никто не спит и не балуется со своим дружком. Я оставил винтовку, расстегнул кобуру и пошел проверять.

С Биллом все было в порядке, но когда я подошел к Райсу, он лежал, уткнувшись лицом в землю. Я схватил его за шиворот, встряхнул — и голова у него едва не отвалилась. Ему перерезали глотку. Я развернулся, выхватив пистолет. Никого.

Меня охватило жуткое предчувствие. Я пошел дальше вдоль цепи. Все парни были мертвы. Апачи подкрадывались к ним по очереди и проделывал и это так ловко, что даже лошади ничего не заметили.

Я пошел к дозорным — с ними все было в порядке. Я им говорю:

— Идемте-ка лучше со мной, парни.