Читаем Воины полностью

— Ну конечно! Мы вернемся с триумфом!

Марка не интересовало, что Флавий, поразмыслив, предпочел бы остаться дома, подальше от кровавой и монотонной солдатской жизни. Но, разумеется, у него не было выбора, как и у любого сына римского гражданина. И на этом первом смотре он стоял, слегка согнув колени, чтобы не выделяться среди трех более низкорослых юношей, и смотрел, как трибун выбирает Марка. Флавий видел, как Марк что-то отчаянно шепчет и указывает пальцем и как каменнолицый трибун раздраженно отмахивается от юноши. Однако, когда пришел черед выбирать из их четверки, трибун выбрал именно Флавия. Так друзья детства вместе отправились на службу.

На войне Марк процветал. По мере того как его талант стратега проявлялся все ярче, он все выше продвигался по службе. Но, хотя на поле брани Марк был его командиром, каждый год, возвращаясь домой, они снова становились закадычными друзьями и просто соседями. С годами, особенно после того, как дракон едва не отхватил ему ногу, Флавий все неохотнее являлся на смотр. Он начал надеяться, что трибуны заметят, что рана в ноге состарила его прежде времени. Однако каждый год, когда он являлся на сбор, Марк устраивал так, чтобы Флавия отправляли служить в его легион. И в конце каждой кампании, вернувшись домой, они благополучно возрождали старую дружбу.

Хотелось ли Марку когда-нибудь быть кем-нибудь другим, а не солдатом? Даже теперь, видя его в клетке, Флавий сомневался в этом. Еще когда они были мальчишками, Марк, управившись с домашними делами, желал либо драться на палках, либо устраивать засады на соседских коз. Флавий предпочитал битвам охоту, и в те вечера, когда ему удавалось уговорить Марка отправиться вместе с ним, друг не скрывал изумления и восхищения перед ловкостью Флавия. Флавий был непревзойденным следопытом и метким стрелком. Теперь он с тоской вспоминал долгие вечера в конце лета, когда двое мальчишек устраивались у костерка, вдыхая аромат краденых яблок, пекущихся в золе, и подстреленной птицы, шипящей на углях. Флавий размышлял, разрешит ли ему отец отправиться подальше, за более крупной добычей, но Марк всегда думал об одном и том же.

— Я свою судьбу знаю наперед, — не раз признавался он Флавию. — Я ее во сне видел. Я дослужусь до высших чинов, стану претором или консулом, как мой отец. И поведу войска на войну!

— И убьешь тысячу врагов? — усмехался Флавий.

— Тысячу? Нет, конечно! Пять тысяч, десять тысяч врагов падут, поверженные моим искусством полководца! А потом меня призовут домой, в Рим, и устроят мне триумф! Я буду ехать по улицам на колеснице, с повозками, нагруженными моими трофеями, и мои пленники будут идти босыми следом за мной! Ну и, конечно, моя армия тоже будет со мной, и ты, Флавий, будешь и первом ряду, обещаю тебе. Мою жену и подросших сыновей будут приветствовать вместе со мной. А я — я буду красен, как это яблоко, и тога моя будет белее снега. Я войду в храм Юпитера и принесу ему в жертву шесть белых быков. Весь Рим выйдет на улицы, чтобы приветствовать меня! Я это знаю, Флавий. Я видел.

Флавий только усмехался бахвальству друга.

Не забудь про самое интересное, Марк. Вместе с тобой на колеснице будет ехать раб. Он будет стоять у тебя за плечом и, подавшись вперед, шептать тебе на ухо слова, напоминающие, что любой герой смертен. Это поможет тебе не зазнаваться!

Он ухмыльнулся.

Быть может, вместо раба это позволят сделать мне!

— Смертен? Тело, может быть, и смертно, Флавий. Но после того, как человек пережил триумф, после того, как он стал императором[8], легенда о нем становится бессмертна и будет передаваться из поколения в поколение среди любых солдат, что когда-либо будут проливать кровь на землю!

Одно из ворованых яблок лопнуло, выбросив крошечный снаряд из горячей мякоти и выпустив на угли сладкую струйку сока. Флавий подцепил его острой палочкой и вытащил из огня. Он сурово посмотрел на него, держа его перед собой на импровизированном вертеле, сказал ему: «Memento mori!»[9], подул на него и обжегся, неосторожно сунув его в рот.

Регул пытался понять, действительно ли вечер такой холодный, как ему кажется. Дневная жара так и не спалила его. Но теперь, когда солнечные лучи, проникавшие сквозь пелену, застившую ему взор, залили мир кроваво-алым, ему сделалось холодно.

Глазные яблоки пересохли, и глаза видели плохо, но Регул все же чувствовал, что вокруг темнеет. Значит, все-таки наступил прохладный вечер. Или смерть. Слепота тоже заставляет свет тускнеть, а человеку, потерявшему много крови, делается холодно. Это он хорошо знал. Он потерял счет, сколько раз ему приходилось одалживать свой плащ, чтобы укрыть умирающего. «Флавий!» — внезапно подумал он. Он опустился на колени рядом с дрожащим Флавием и закутал его своим плащом. Но Флавий ведь не умер, разве нет? Он же не умер? Нет, в тот раз не умер. Тогда нет, а теперь? Жив ли еще Флавий? Или он оставил его мертвым на поле той последней битвы?