Читаем Война Хонор полностью

– Напрямую не соотносится, – невозмутимо ответила графиня, – однако нам не помешает иметь её в виду при рассмотрении некоторых других соображений. Например, совершенно очевидно, что в настоящий момент Харрингтон крайне озабочена реакцией грейсонской общественности. Есть и еще один любопытный факт: супруга Нимица, её древесного кота, вдруг сочла нужным «принять» графа Белой Гавани. Слуги Белой Гавани, те самые, которые близки к тому, чтобы возненавидеть Харрингтон, прожужжали моим людям все уши, комментируя это событие. Очевидно, что теперь Белой Гавани и Харрингтон придется сблизится ещё теснее, и некоторые слуги убеждены, будто бы кошка приняла графа по наущению Харрингтон, задумавшей этим коварным маневром занять место ничего не подозревающей леди Эмили. Скажу сразу: лично мне эта гипотеза представляется ошибочной, ведь он и она изо всех сил пытались скрыть свои чувства даже друг от друга. Не говоря уж о том, что леди Александер, насколько удалось выяснить моим людям, реагирует на происходящее с неподдельным спокойствием. Однако в любом случае кошка создала дополнительные проблемы для них обоих. Я бы даже сказала, для всех троих. Короче говоря, милорд, и Белая Гавань, и Харрингтон – особенно Харрингтон! – находятся под сильнейшим психологическим и – несмотря на нынешнее изменение общественного мнения в их пользу – заметным политическим давлением. Но я проанализировала досье обоих и могу сказать: никакое давление не способно заставить Харрингтон отказаться от исполнения того, что она считает своим долгом. Ни при каких обстоятельствах… за исключением одного. В нее можно стрелять, её можно взрывать, угрожать ей или объяснять, что в данной обстановке следовать принципам значит совершить политическое самоубийство, – она просто плюнет вам в глаза. Но если вам удастся убедить её, будто, совершив некий поступок, она этот самый пресловутый «долг» нарушит, – это совсем другое дело. Она скорее отступится от чего угодно, чем позволит себе преследовать «эгоистические» интересы. А если её эмоции затронуты глубоко, если дело становится слишком личным, вся пресловутая решительность Саламандры испаряется.

– Что вы хотите этим сказать? – напряженно спросила Декруа.

Графиня пожала плечами.

– Я хочу сказать, что Харрингтон не умеет думать прежде всего о себе, – просто сказала она. – Её пугает возможность любого конфликта между личными интересами и требованиями долга, как она его понимает.

– Пугает? – переспросил Высокий Хребет, подняв бровь.

– Понимаю, слово «пугает», наверное, не самое подходящее, но лучшего мне в голову не приходит. Её послужной список, еще с гардемаринских времен, в этом отношении весьма примечателен. Вы ведь, надо думать, в курсе того, что после известного инцидента она отказалась предъявить обвинение в попытке изнасилования.

Она сделала короткую паузу, дожидаясь, пока все присутствующие кивнут в знак того, что поняли её намек, который, как они прекрасно знали, возможно не прозвучал бы, если бы здесь присутствовал ее муж.

Возможно.

– Вероятно, по вопросу о том, почему она решила тогда хранить молчание, единства взглядов мы вряд ли достигнем, – продолжала графиня. – Лично я думаю, что, по крайней мере отчасти, всё объясняется её молодостью и неопытностью, из-за которых она была не слишком уверена в том, что её обвинениям поверят. Но не могу исключить и такой вариант: она считала любой скандал способным нанести ущерб репутации Флота и не смела поставить личную обиду выше интересов службы. Должна отметить, Харрингтон и впоследствии демонстрировала подобное поведение: если в ситуации, в которой её личные интересы вступают в противоречие с её обязанностями или чужими интересами, она находит возможность отстраниться, не нарушая собственного кодекса чести, она именно так и делает. Например, перед Первой битвой при Ельцине она увела свою эскадру из системы, поскольку сочла, что её присутствие может повредить усилиям Курвуазье по вовлечению Грейсона в Альянс.

Тон графини оставался вкрадчиво-непринужденным, а жуткую гримасу, исказившую физиономию Второго Лорда, она попросту проигнорировала. «Привычное выражение ненависти и нескрываемого страха при упоминании о том случае возникает на лице Хаусмана, видимо, настолько непроизвольно, что он его даже не замечает», – отметил про себя Высокий Хребет.

– Если бы те фанатики, которые причинили столько неприятностей ей лично, оскорбили кого-то из её подчиненных, она обрушилась бы на них, как гнев Божий, – продолжила графиня. – Вам ведь известно, что последнее, в чём её можно упрекнуть, так это в излишней сдержанности. Но их фанатизм и ярость были направлены именно на неё, и она не могла позволить себе поставить миссию Курвуазье под угрозу, потребовав должного уважения к себе. Вместо этого Харрингтон просто отступила и вышла из игры.

– Создается впечатление, что вы ею почти восхищаетесь, Джорджия, – заметила Декруа.

Графиня пожала плечами.

– Дело не в восхищении. Недооценивать противника, когда вырабатываешь стратегию борьбы с ним, просто глупо.