Читаем Война Хонор полностью

Хонор смотрела на нее с надеждой, впервые пробудившейся за последние несколько недель. Разумеется, она не была наивной и не думала, будто Эмили сейчас взмахнет волшебной палочкой, и кошмар сразу кончится. Но в одном правота Эмили представлялась несомненной. Правительственным журналистам, обильно проливавшим крокодиловы слезы по поводу гнусного предательства, жертвой которого стала леди Белой Гавани, и по поводу того, как глубоко, должно быть, ранила несчастную леди неверность её мужа, вряд ли смогут и дальше лить крокодиловы слёзы о её судьбе, если она начнет публично высмеивать абсурдность их обвинений.

– Я думаю… я думаю, Эмили, это нам чертовски поможет, – с легкой дрожью в голосе, удивившей её саму, сказала Хонор.

– Несомненно, – откликнулась Эмили, но на этот раз Хонор ощутила в ней тревожную напряженность.

Графиня еще не закончила. Оставалось что-то еще, о чём необходимо было сказать, и это что-то представлялось крайне неприятным.

– Несомненно, – повторила Эмили, глубоко вздохнув. – Но, Хонор, есть еще одна вещь, которую мы должны обсудить.

– Еще одна? – настороженно переспросила Хонор.

– Да. Я сказала, что знаю, что вы с Хэмишем не были любовниками. Я действительно знаю. По той причине, что, откровенно говоря, я знаю, что любовницы у него были. Не много, конечно, но были.

Эмили отвела взгляд в сторону, вглядываясь в нечто, видимое лишь ей одной, и глубокая, щемившая ее сердце тоска заставила глаза Хонор наполниться слезами. В этой тоске не было гнева или ощущения совершенного по отношению к ней предательства. Было огорчение. Было сожаление о невозвратной потере. Скорбь о том, что ей и мужчине, который любил её – и которого всем сердцем любила она, – не суждено в этой жизни снова стать единым целым. Она не осуждала его за то, что он ищет физической близости с другими; но сердце ее обливалось кровью от осознания того, что сама она этого дать ему не способна.

– Все эти женщины, за исключением одного случая, о котором Хэмиш глубоко сожалел, были зарегистрированными куртизанками, – спокойно продолжала она, – однако они нравились ему, и он уважал их. В противном случае ему не пришло бы в голову делить с ними постель, ибо он не из тех мужчин, которые спят с кем попало. Для этого Хэмиш слишком честен, – грустно улыбнулась она. – Наверное, странно, когда жена говорит о честности мужа, заводящего любовниц, но, по моему разумению, это самое подходящее слово. Спроси он меня, я призналась бы, что мне больно, но не из-за его «измен», а потому, что я больше не в состоянии дать ему того, что могут они… и он не может дать того же мне. Он и не спрашивал меня ни о чем, потому что заранее знал ответ. И по той же причине Хэмиш всегда проявлял крайнюю осмотрительность. Никто в нашем кругу, зная о нашем несчастье, не поставил бы ему в вину встречи с куртизанками, да и большинство остальных мантикорцев тоже отнеслись бы к этому снисходительно, но он старался не подвергать испытанию общественное терпение. И не ради собственной репутации. Он ограждал меня от лишнего напоминания о том, что мне уже никогда не покинуть это кресло. Хэмиш не хочет унижать меня даже намеком на то, что я… неполноценная. Калека. Не хочет прежде всего потому, что любит меня. Да, я искренне верю, что он любит меня не меньше, чем в тот день, когда сделал мне предложение. В тот день, когда мы поженились. В тот день, когда меня извлекли из разбившегося аэрокара и ему сообщили, что я уже никогда не смогу не только ходить, но и дышать без специальной аппаратуры.

Эмили глубоко вздохнула. Это всё ещё оставалось в её власти, хотя мышцы диафрагмы получали нервный сигнал лишь через системы кресла жизнеобеспечения.

– В этом принципиальная разница между мною и всеми его любовницами. Он был внимателен к ним, уважал их, но не любил. Не так, как любит меня. Или вас.

Хонор отшатнулась, как будто Эмили вонзила кинжал ей в сердце. Она взглянула в глаза собеседницы и увидела в них подступившие слезы. Эмили все знала… и сочувствовала им.