Читаем Водитель трамвая. полностью

       И мы катимся вперёд. А смысл в следующем. Двадцать восьмому маршруту нужно быть на Щукинской в двадцать пять минут. Например, в одиннадцать двадцать пять. Или в двенадцать двадцать пять. Часы тут не важны. Важны минуты. А нам на Щукинской следует находиться в двадцать шесть минут. Шлаков же показал, что в двадцать три. И проехал вперёд. Стало быть, двадцать восьмой маршрут будет плестись за нами. А поскольку наш путь, как и его, лежит в сторону Сокола, все талончики по идее будем собирать мы. Вернее пожинать всю выгоду от продажи талонов входящим пассажирам. Ведь им чем быстрее доберёшься, тем лучше. А расписание от Щукинской у всех синхронно. То есть если двадцать восьмому быть на Щукинской в двадцать пять минут, то на улице Курчатова в двадцать девять, и соответственно на Соколе в тридцать девять. А нам везде на минуту позже. Вот Шлаков и носился всегда с небольшими нагонами, дабы обогнать всех и продать как можно больше талонов. И, разумеется, затягивал другие маршруты (то есть ехал не спеша уже в обратную сторону, снова продавая талоны входившим пассажирам), чем вызывал даже не недовольство, а подчас звериную злобу других водителей. Те ведь тоже были нищими и считали каждую копейку. Впрочем, справедливости ради стоит отметить: подобным образом работали очень многие. Подчас возникали серьёзные конфликты. Особенно ругань стояла на утренних «маршрутах». Помните? Это автобусы, доставлявшие водителей в депо по утрам. Представляете, что там творилось в три часа ночи? Когда в одном и том же автобусе встречались двое водителей (а иногда и много-много больше) с разных маршрутов, которые накануне весь день «таскали» друг друга в борьбе за продажу талончиков. Скандалы были, будьте здоровы! Хотя положительный момент в этом также имелся: на работу уже прибывали вздёрнутые и проснувшиеся. Готовые к труду и обороне. А как вы думаете можно ещё сразу проснуться в три часа ночи? Ведь водители не терминаторы, а такие же люди. И им также хочется спать. И также тяжело вставать. Однако подробнее обо всём этом я расскажу попозже. А пока закончу о Гермесе Трижды Величайшем.

       Шлаков всегда хвастался. Всем. Когда уставал хвастаться своими трамвайными подвигами, находились другие темы.

       - Вот я когда – то был очень толстым человеком! – бахвалился он с напыщенным видом. – И что же? Сам сбросил лишний вес! Совсем. Мне один врач всё объяснил. Надо есть часто, но понемногу. А то, что же, я вон посмотрю: сидят многие, жрут-жрут, жрут-жрут, уже икают, а всё жрут. Да остановитесь же, наконец! Хватит жрать! Или вот водители мне  часто говорят: мол, там болит, здесь болит… якобы всё от работы. Позвоночник устаёт. Трясёт на рельсах постоянно. Я у них спрашиваю: а что ты жрёшь? Он и рассказывает: прихожу ночью с работы и к холодильнику. Нажирается то есть. Я ему и говорю: так ты продолжай нажираться на ночь, у тебя ещё и жопа заболит!

       Особенный фетиш был у Шлакова в отношении сломавшихся трамваев. А такое случалось сплошь и рядом. Тут он первым выбегал – даже если мы стояли далеко от места происшествия, и, забравшись в небольшую толпу водителей, начинал давать советы. Видимо подтверждал свой высокий идейно-художественный профессиональный уровень. Попутно выяснял, кто, что делает не так, дабы потом при случае настучать кое-кому из начальников. И блеснуть знанием всех и вся.

       Один раз он стал хвалиться своей закалённостью. И дабы продемонстрировать это мне – мне!!! – выбежал на улицу из кабины в одном лёгком свитере купить хлеба. А стояли сильные морозы. Градусов двадцать пять. Дело случилось возле станции метро Войковская. Мне он повелел идти на круг. А сам присоединился позже. Когда я развернулся. Кстати, это был первый раз, когда я ехал один без наставника, но с полным вагоном пассажиров. Ощущения оказались боязливыми и странными. Спустя пять минут прискакал и Шлаков с батоном хлеба. Весь сине-зелёный и со стучащими зубами. Закалённый, мать его…

       Но особенный момент приключился у него в ту самую пору. Мой наставительный Гермес невероятно проникся симпатией к некой молодой особе по имени Марина. Он её стажировал до меня и до толстяка. И когда она ехала нам на встречу, романтично моргал ей фарами, бежал к ней и о чём-то недолго беседовал. Один раз мне даже показалось, будто он её поцеловал. Впрочем, врать не буду, была ночь, и луна вперемешку с облаками, но по виду случился поцелуй. Прямо когда наши вагоны сошлись на Щукинской.