Читаем Властелин дождя полностью

Лишка, к которой вернулся почет, словно маску, сбросила с себя печальное, холодное и враждебное выражение, что так отпугивало ее отца и братьев в последние дни. Ее опушенные ресницами большие лучистые глаза с двумя смешливыми искорками в зрачках сияли скрытой радостью. Один из ее братьев принес бутылку цуйки, стаканчик переходил из рук в руки, задерживаясь у мужчин, а когда доходила очередь до Лишки, она выпивала залпом и не отдавала стаканчик до тех пор, пока ей не нальют еще раз. Она сбросила зеленую шерстяную кофту и осталась в одной рубашке, под которой отчетливо обрисовывались ее маленькие круглые груди. Как все молодые цыганки, она носила латунные браслеты, и они позвякивали всякий раз, когда Лишка протягивала руку за стаканчиком.

— Лишка! — крикнул ей старик. — Хватит пить, захмелеешь!

Она послушалась и отшвырнула бутылку, потом вскочила на ноги, так что раздулась ее старая бархатная юбка, и крикнула младшему брату:

— Урсар, возьми барабан, с которым водишь козу на святки, и бей в него изо всех сил — я плясать буду. К черту войну, спляшу-ка я сегодня нашу цыганскую!

Женщины, сгрудившиеся у огня, позабыли обо всех своих несчастьях и улыбались ее затее. Ведь она молода, думали они, пусть повеселится. Они не сердились, потому что помнили, как сами любили в свое время свадьбы да крестины.

Мой приятель ударил в барабан, и Лишка пустилась в пляс. Никогда до той поры не приходилось мне видеть такой пляски. Откинув назад голову, разведя руки в стороны, прищелкивая пальцами и выгибаясь, она будто летела над утоптанной площадкой перед лачугой — подошвы ее ног едва касались земли, словно под ними были раскаленные угли. Она отступала, сгибая колени, нагнув голову и чуть прикрыв глаза, — так пятится жеребенок на водопое у реки, испугавшись своего отражения в глубине. Она шла на цыпочках, подгоняемая ударами барабана, резко поворачивалась, так, что звенели ее браслеты, и, чуть подняв лицо, устремлялась к двери домика. И когда все уже думали, что она исчезнет внутри, она вдруг останавливалась и снова начинала отбивать дробь пятками. Кончив плясать, она упала на траву, раскинув руки.

Смеркалось, женщины собрались уходить, как вдруг одна старушка сказала:

— Лишка, а что говорит решето про твоего мужа? Ну-ка, поворожи, что-то оно скажет?

Лишка посмотрела на нее, словно та явилась с того света. Ее муж? Да какое дело старухе до ее мужа? Она вдруг побледнела и словно язык проглотила.

И тут женщины забыли, что дома их ждут дела, окружили цыганку, и ей пришлось произнести заговор и надеть решето на кончик ножниц, что я взял давеча из бабушкиного сундука с бельем. Но то ли она устала от пляски, то ли от мыслей о муже ее пробирала дрожь, но только решето выскользнуло у нее из рук и упало. Она попробовала еще раз, прикусив язык, чтобы успокоиться, но и тут ей не удалось заставить его вращаться, как это было до сих пор. Женщины в страхе смотрели на нее и молчали. Молчала и Лишка, хотя по ее лицу видно было, как ей хочется крикнуть, что это неправда, что муж ее жив, должен быть жив, что решето ничего не знает, ему неоткуда знать и все, что она делала сегодня, было обманом. Прислонившись к стене, она печально уставилась в землю, прикрывая одной рукой рот, чтобы удержать крик, рвавшийся из ее груди, а другой — лоб, чтобы умерить боль, которая сверлила мозг.

Женщины хотели приласкать ее, но она вырвалась, и они ушли. Тогда Лишка уткнулась лицом в землю и разрыдалась так, что долго не могла остановиться.

Мы с ее младшим братом стояли рядом, не говоря ни слова. Наконец она повернулась к нам и сказала, задыхаясь от слез:

— Господи, как они глядели, сердце у меня разрывалось на части!

Потом, вспомнив что-то, откинула волосы, пробралась в дом, вынула из кармана спящего отца кошелек с деньгами, отдала его нам и сказала, чтобы мы шли на господский двор и отдали кошелек женщине, у которой утонул сын.

Ночью, когда мы вернулись, Лишки уже не было на кирпичном заводе. Она ушла, взяв с собой скрипку, оставшуюся от мужа.

— Цыганка, — говорили люди, — захотелось уйти, вот и ушла…

Через четыре месяца Лишка возвратилась домой в сопровождении жандармов. Ее схватили у линии фронта, и никто не хотел поверить, что она ищет своего мужа.

Но то была не Лишка, которую мы знали, а ее тень.

1960

Точно комок соли в воде, таял Букулей, и сын его, Петря, взявший жену с богатым приданым и живущий давно своим домом, и сон и покой потерял. Тоскливым, загнанным взглядом смотрел он на умирающего отца и бормотал:

— Чует мое сердце, помрет старый мухомор, ни бороздки мне не прибавит.

Свою часть земли Петря получил при женитьбе, но не мог он спать спокойно, зная, что оставшиеся четыре погона, сплошь под огородами, отойдут младшему брату Марину, и люто его за то ненавидел.