Читаем Властелин дождя полностью

Она сладко зевнула, потянулась так, что косточки хрустнули, и пошла обратно в дом. Я отправился в конюшню к лошадям. Но не успел и шагу ступить, как услышал ее истошный крик. Я обернулся — и замер, будто прирос к месту. Над гребнем крыши, разгоняя тьму, поднимался летучий вихрь огня, и над всей поймой разнесся победный клич:

— Красный петух! красный петух! красный петух!

С той поры прошли годы и годы. Кирьяка больше я не встречал, так ничего о нем и не знаю.

1959

Проводив мужа на войну, Лишка заколотила досками окна и двери своего дома и перебралась к отцу, что жил с четырьмя сыновьями в домишке на берегу реки при кирпичном заводе, как раз под нашим садом. Лишке едва минуло девятнадцать лет, была она высокая, тонкая, с длинными темными волосами, большие глаза горели молодой страстью, маленькие груди вызывающе подпрыгивали при ходьбе, рот был красный, как ножевая рана, оливково- смуглое лицо затенено густыми бровями, что двумя черными колосьями сходились у переносицы.

Я дружил с ее младшим братом, и он рассказывал мне, будто их отец, зная, что Лишка усердием не отличается, а любит бить баклуши, встретил дочь неприветливо и не ждал от нее ничего путного: спасибо, коли будет готовить, стирать и чинить одежду.

На кирпичном заводе вставали с зарей, завтракали сваренной на плите мамалыгой и принимались за работу. Доставали мотыгами глину из оврага, смешивали с песком и речной водой и мяли ногами, пока она не становилась такой мягкой, что ее можно было выкладывать в формы. Работали весь день до изнеможения, делая перерыв на час, чтобы пообедать, работали и ночью — при свете луны и огня, горевшего в жаровне перед домом, хотя из-за дождей в горах река была порой такой студеной, что холод пронизывал до костей, да и песок густел очень медленно.

В первые дни Лишка, дабы задобрить отца, надевала не вишневое шелковое платье, а другое, старое — ни дать ни взять тряпка, которая только и годится что на помойку, — и работала наравне с братьями, вздыхая свободно, лишь когда ее посылали за осликом, которому приглянулся лужок клевера в господской усадьбе. Но это продолжалось недолго. В одно прекрасное утро Лишка, прикинувшись смертельно усталой, не вышла из дому, а, разморившись от лени, пролежала в теплой постели до самого обеда. После обеда, хоть ей и не хотелось спать, она улеглась в тени, то и дело прислушиваясь, что говорит отец и не собирается ли извлечь ее за косы на свет божий. Но старик оставил дочь в покое, чтобы посмотреть, надолго ли хватит у нее нахальства. К тому же он хорошо знал, что ленивая и вздорная бабенка хуже самого дьявола.

Лишка встала незадолго до захода солнца, но и тогда нет чтобы ставить кирпичи в печь, она взяла крючки и не спеша отправилась к речной заводи на опушке леса — рыбу удить.

Всем было ясно, даже мне — а я в то лето как раз начал учиться искусству ужения рыбы, — что идет она купаться: уж очень редко в облюбованную ею заводь заплывал какой-нибудь карп, там целый божий день полоскались деревенские девки.

Возмущенные такой дерзостью, братья напустились на старика, требуя, чтобы он вернул Лишку назад, и грозя, что вечером не пустят ее на порог. Отец поставил на землю носилки, на которых таскал кирпичи, и отправился следом за дочерью. Лишка заметила его с высокого берега реки и остановилась. Старик отечески пенял ей, что поселилась на кирпичном заводе, вместо того чтобы жить в своем доме: сидела бы там сложа руки и спала сколько влезет, пока уши не вытянутся от голода. За его ворчаньем Лишка и не заметила, как отец оказался рядом, на обрыве. Не говоря худого слова, он поднял руку и ударил ее по лицу, да так, что она закричала и согнулась от боли в три погибели. Он не дал ей опомниться и ударил второй раз, сильнее, — за лень и глупость. Коли не хочет месить глину и обжигать кирпичи, пусть слоняется по деревне и гадает на картах, так и на кусок мяса к обеду заработать можно, и на цуйку, и на табак.

С того дня Лишка запаслась морской раковиной для гадания и засаленными картами и принялась бродить по улицам и морочить голову мужикам и бабам. Уж так хитра была цыганка, что стоило ей томно из-под ресниц поглядеть на человека, и он готов был отдать ей и дом, и телегу с лошадьми в придачу. Женщины платили ей чем могли: цыплятами, яйцами, а то и деньгами, завязанными в уголке головного платка.

А она гадала им про червонного или бубнового короля, толкуя о радостях, которых не было, о дальней дороге, по которой многие уходили безвозвратно, об известиях, которых многие не получали, и о счастливой звезде, которая не для всех загоралась. Старухи и молодухи слушали цыганку затаив дыхание и многие верили ее словам, ибо, уходя от нее, чувствовали, что тоска гложет их меньше и надежда оживает в сердце.