Читаем Вкус свинца полностью

(фрагмент)

Отъезд немцев (в 1939 году) из Латвии в Германию продолжался примерно 45 дней. За это время в Германию выехало 60.000 немцев («Frankf.Zeit»., 17 дек. 1939 года) […] с учетом всех соглашений в Германию, «начиная с осени 1939 г. выехало около 430.000 немцев». […]

11 января 1941 года опубликовано коммюнике о заключении Советско-немецкого соглашения. […] [В нем] было указано, что в «течение последних недель в Риге и Каунасе состоялись переговоры между делегациями Германии и Советского Союза о репатриации немецких граждан и лиц немецкой национальности из Литовской, Латвийской и Эстонской ССР в Германию и о возвращении в СССР лиц литовской, русской и белорусской национальностей из Германии (бывшие округа Сувалки и Клайпеда) […] На основании этого Соглашения вышеупомянутые лица, изъявившие желание выехать, могут осуществить этот выезд в течение двух с половиной месяцев со дня подписания Соглашения в порядке, который определяется этим Соглашением.

Немецкое информационное агентство сообщило («Правда», 17 января 1941 г.), что в соответствии с заключенным 10 января 1941 г. Советско-немецким соглашением о репатриации немцев в Германию должны вернуться 45.000 немцев, которые проживают в Литве, и 17.000 немцев, которые остались в Латвии и Эстонии после отъезда осенью 1939 г.

После выезда немцев из этих трех стран общее число немцев, вернувшихся в Германию в период 1939–1941 гг., достигнет примерно 500.000.

В январе Cуламифь уезжает московским поездом. Молча вглядываюсь в нее, хочется что-то сказать, как-то удержать, но нет ни слов, ни мыслей. Зачем я вообще приперся? Суламифь не противится ни объятиям, ни прощальному поцелую, но, ощутив ее тело в своих руках, вдруг понимаю — более мучительного мгновения не было в моей жизни. Зачем я так себя терзаю? Мои глаза как туманом заволокло, зато в ее зрачках светится радостно-тревожное ожидание всего нового и неведомого, с чем она встретится через какие-то часы.

— Счастливого пути… не хватает сил выговорить — моя Соле Мио. — Ата, Матис!

Двери вагона закрываются.

В феврале мама и Вольфганг отправляются в противоположном направлении. Мои шаги в пустых комнатах звучат в два, нет, в три раза громче. Еще недавно так хотелось — подольше пожить в доме одному. Мечта исполнилась, но долгожданное одиночество вовсе не радует. Даже наоборот — на душе кошки скребут. Прощаясь с Суламифью, еще смог удержать слезы, а после отъезда родителей глаза постоянно на мокром месте. Если б они все не сорвались почти в одно время, а уезжали с приличным промежутком, я бы понемногу привык и не чувствовал себя теперь таким брошенным. Эх, кто знает, если бы да кабы…

Лежу в кровати, пялюсь в потолок, слезы текут по щекам, капают на наволочку. Вдруг в голове начинают метаться дурные мысли — веревка, перекинутая через чердачную лагу, даугавский омут на Луцавсале, рельсы возле станции Атгазене и поезд, мчащийся в сторону Елгавы. Нет Суламифи, нет мамы, нет Вольфа, нет Коли, даже соседского Яцека нет. Никого нет.

В груди — саднящая пустота, но слезы свое дело сделали — нужно было по-настоящему выплакаться, чтобы стало легче. Мерзкие видения понемногу рассеиваются! Сейчас бы их смыть как следует, чтобы забыли дорогу обратно. Будь Яцек на месте, честное слово, позвал бы его в кабак, не задумываясь.