Читаем Вкус крови полностью

Как ни странно, старший следователь Самарин волновался. За время работы в милиции он встречался лицом к лицу с убийцами, мошенниками, ворами, но еще ни разу не встречался с маньяком.

Дверь открылась, и в кабинет ввели вампира. Самарин твердо помнил о понятии «презумпция невиновности» и потому одернул себя: «Виновность этого человека пока не доказана».

– Садитесь, – сухо предложил он. Подозреваемый сел.

– Ваше имя, фамилия, отчество, год рождения адрес.

Пока Пуришкевич отвечал, Дмитрий напряженно думал, как найти те несколько вопросов, которые поставят вурдалака в тупик.

«Вы знаете, за что вас задержали?» Нет, не верно. Он, конечно, знает.

Ребята со Школьной наверняка выложили ему все, что о нем думают, причем без обиняков. Вообще-то идеальный сотрудник правоохранительных органов так поступать не должен, но Дмитрию еще не приходилось встречать этого идеального милиционера. «Где вы были в ночь с двадцать второго на двадцать третье октября?» Нет. тоже не то…

Дмитрий открыл папку и положил перед задержанным фотографию. На убийцу смотрела его жертва. Марина Сорокина, такая, какой она была до той минуты, когда открыла дверь своего дома, вернувшись в неурочное время. Красивая улыбающаяся женщина с пышными светлыми волосами.

– Вам знакомо это лицо? – спросил Самарин.

– Извините, я почти не вижу без очков, – ответил Пуришкевич. Он сощурился и пристально вгляделся в снимок. – Нет, – наконец ответил он и отрицательно покачал головой, – не знакомо.

– Никогда ее не видели?

– Кажется, нет.

– То есть вы не уверены, видели ее или нет?

– Я ее не помню. – Пуришкевич покачал головой более определенно:

– Нет, не могу вспомнить.

– Знакомы с ней не были?

– Нет.

– Хорошо. А что вы делали поздно вечером двадцать второго октября?

– Двадцать второго… Какой это был день недели?

– Среда, – подсказал Самарин.

«Наверняка есть уже готовое алиби. Такие все удумывают заранее. Ну давай, вешай свою лапшу на уши».

– Я… – Пуришкевич потер виски, будто пытался вспомнить. – В среду больница закрыта для посещений. Значит, днем я ходил в библиотеку, а потом поехал на дачу.

– Где находится ваша дача?

– На станции Школьная.

– Но опознать эту женщину вы не можете. А ведь это ваша соседка по дачному поселку. Вы могли видеть ее на станции, в магазине, на улице.

– Не помню, – беспомощно повторил Глеб. «Какой же он малахольный, – подумал Самарин. – Трус, тряпка. Так испугался за свою шкуру, что вот-вот в штаны наложит».

– Итак. двадцать второго октября вы ездили на дачу, расположенную на станции Школьная. В котором часу вы возвращались?

– Вечером. Это была предпоследняя электричка… Кажется, гдовская… Я мог поехать на последней, но, знаете, сейчас так часто бывают отмены, что я, решил подстраховаться.

– Цель вашей поездки?

– Надо было взять варенье, мама просила. Она лежит в больнице. Потом она хотела, чтобы я проверил, как работает АГВ, мы обычно включаем так, чтобы в доме был небольшой плюс.

«Мама просила, мама хотела… Маменькин сынок!»

– В каком вагоне вы ехали?

– Где-то в середине, точнее не могу сказать.

– И вы всегда садитесь в середину?

– Нет чаше стараюсь ближе к началу – я выхожу на Цветочной и иду пешком до «Электросилы». Но было поздно, холодно….

"Марина села в последний вагон, – пронеслось в голове Дмитрия, – если бы она ехала домой, на Фурштатскую, ей было бы выгоднее сесть в начало поезда.

Значит, домой она не собиралась. Ехала к родителям на Московский проспект".

– Когда вернулись домой? – задал он следующий вопрос.

– Около двенадцати, наверно, – пожал плечам! Пуришкевич, – пока сел в метро, пока дошел…

– Что на вас было надето?

– Да что и сейчас.

«Все по показаниям свидетелей: темная куртка, шапка…»

– В руках что?

– Сумка с овощами, я патиссоны вез… Портфель… Туда я банки с вареньем сложил.

«А также запасные брюки, на тот случай если эти испачкаются. И вероятно, железнодорожный ключ».

– Кто может подтвердить факт вашего возвращения домой в указанное время?

Задержанный задумался.

– Никто, – обреченно ответил он наконец. – Мама в больнице, я уже говорил.

Так что никто.

«Маменькин сынок. Малахольная тряпка! Патиссоны вез! Какая же сволочь! С ним все ясно – нереализованные сексуальные потребности. Возможно, подспудная ненависть к матери, переродившаяся в ненависть ко всем женщинам вообще… Вот бы ее и резал, свою старую каргу».

Пуришкевич поднял глаза и сразу опустил. "В глаза смотреть не может.

Слизняк!" Если полчаса назад он даже немного волновался перед встречей с убийцей, то теперь этот человек не вызывал в Самарине ничего, кроме презрения.

Пуришкевич как будто прочел мысли следователя. Он затравленно взглянул на него, обхватил голову руками и пробормотал:

– Это какой-то бред…

– Вы подозреваетесь в убийстве Марины Сорокиной, происшедшем поздно вечером двадцать второго октября в электричке Гдов – Санкт-Петербург.

Задержанный судорожно сглотнул.

– Я… – хрипло произнес он наконец. – Этого… не может быть…

В кабинете повисло напряженное молчание. Задержанный тяжело дышал, как выброшенная; на берег рыба.