Читаем Вивьен Вествуд полностью

«Малкольм меня совершенно не привлекал, – говорит Вивьен. – По крайней мере, не сразу. Ни капельки. Правда, он мне нравился. Но в сексуальном плане он мне был неинтересен. Абсолютно. И еще я думала, что он меня намного моложе – а в то время мне это казалось чем-то предосудительным. Но все равно он мне нравился. Всегда. С самой первой встречи. Я относилась к нему как к другу Гордона. Когда я переехала в квартиру, где жили брат и Малкольм, тогда-то я и узнала его лучше. Мы и раньше проводили время вместе, когда я делала украшения, и я поняла, что он мне очень нравился. В Малкольме так и бурлила энергия. Он был очень харизматичный, очень живой, с ним приятно было проводить время. А еще он был хорошим художником, отлично рисовал. Малкольм делал мир ярче, просто потому что был собой. А еще он рассказывал разные истории. Брал и выдумывал их. Ну, может, некоторые и были правдивыми…

Вот как Малкольм выглядел, когда мы познакомились: на его белом лице зияла большая красная дыра – такое ощущение создавал его рот. И когда он его открывал, можно было испугаться, но в то же время я чувствовала, что Малкольм был хрупким и ранимым.

Малкольм меня преследовал. А я его не хотела. Не хотела, чтобы он был моим парнем. При этом он мне ужасно нравился – он был непоседливым, эпатажным, много знал, с ним было очень весело, а еще я его жалела. Он совсем не заботился о себе. И я понемногу стала для него готовить, ну и все такое. Так все и началось. А однажды Малкольм заболел, и ему не на чем было спать. Помню, в его комнате совсем не было мебели, один только матрас, да и тот, кажется, он использовал для какого-то арт-проекта. Спал он как придется, потому что использовал всю мебель нашего арендодателя, поломав ее, чтобы сделать из нее что-то вроде скульптур. Так что днем я укладывала Малкольма спать на свою кровать, пока не пройдет жар, и он провел так много дней и в итоге отказался уходить. Так мы и переспали. Дело в том, что сперва я не хотела Малкольма, но в итоге от него забеременела. Но и тогда я не очень его хотела. Не знаю, прояснит ли это ситуацию… Я потом поняла, что так по-доброму к нему относилась, что он неправильно все истолковал, и это моя вина, я ввела его в заблуждение, сама того не подозревая. Так что мне пришлось вступить с ним в отношения. Вот как все случилось. А еще у меня тогда был другой парень – ничего серьезного, просто парень, с которым я хотела встречаться. И Малкольм назвал меня шлюхой. Тогда-то я и поняла, что он был одержим мной.

Как-то он организовал одно мероприятие, хэппенинг, в галерее на Кингли-стрит. И вечером в комнате устроил пробный показ: когда я с Беном, а он еще не ходил в сад, вернулась домой с уроков, Малкольм уже построил огромный куб из соединенных вместе белых воздушных шариков и настил в десять футов – из красных. Бен был невероятно счастлив: ему так понравилось шлепать по шарикам ладошками и подкидывать их в воздух. На следующий вечер, взяв рулон гофрированного картона высотой в шесть футов и растянув его немного, Малкольм соорудил лабиринт для моего мальчика, чтобы он мог в нем побегать. Иногда Малкольм делал такие вот волшебные вещи. Он был очень талантлив. В общем, следующим вечером, после школы, я пошла в галерею, чтобы посмотреть на его «инсталляцию», вошла в картонный лабиринт, который теперь был полностью развернут и стоял в темноте, занимая всю комнату; раздавался какой-то звук и вспыхивали огоньки, а я оказалась в заточении вместе со множеством других людей, мы все ходили и ходили кругами и не попадались друг другу. Люди пытались разорвать лабиринт, но ничего у них не получалось, лабиринт был слишком большой. Все были напуганы, но в итоге выбрались. Творения Малкольма всегда пугали, но в то же время в них было что-то детское. Так что и как художник он мне был очень интересен. Крайне привлекателен».

Малкольм в весьма непочтительном тоне заявлял, что все было совсем не так. В его интерпретации истории о том, как двадцатилетний студент-прогульщик сделал ребенка школьной учительнице старше себя по возрасту, чувствуется мужская гордыня и в то же время смущение: как это его, художника-радикала, угораздило стать отцом? Малкольм заявлял, будто пришел в ужас, когда Вивьен поселилась в квартире, которую он делил с другими парнями, «со своим маленьким ребенком, которого я ненавидел и не выносил», но из-за ее «провинциального упрямства» он не сумел ее выдворить. «Недели через три-четыре я решил притвориться больным», – рассказывал Малкольм. Он якобы решил потешить свое тщеславие и хитростью залезть к ней в постель. Якобы ему хотелось «из любопытства оказаться в постели с женщиной… школьной учительницей… Во всем этом было что-то безобидно порочное».

С Вивьен Малкольм лишился девственности, и в этом ему, казалось, неприятно было признаваться, вероятно, потому, что история вышла, с одной стороны, неловкой, а с другой, весьма банальной, – он дал маху и неожиданно стал отцом. Эту роль он так и не захотел играть.