Читаем Витпанк полностью

— Ты выглядишь так, словно все еще беременна, — шутит он. — Ты уверена, что у тебя там внутри не остался еще один?

— Слушай, отвали, а?

На твоем животе образуется выпирающая складка кожи и жира, из-за которой не видно волос на лобке. Под пупком появляется ямочка, которой там не было уже пять лет. Ты думаешь, что, может быть, если бы ты выкармливала своего первого ребенка грудью, у тебя теперь было бы больше шансов остаться стройной. По коже твоего живота проходит вертикальная черная полоса, начинаясь от лона, проходя через пупок и заканчиваясь почти возле основания грудей. Твоему болезненному воображению представляется, что это отметка для доктора, намечающая, где делать разрез, если роды пойдут неудачно. Полоса не собирается исчезать — но тебе в общем-то все равно, поскольку со всем этим жиром она уже не играет большой роли. Ты постоянно голодна из-за того, что вырабатываешь молоко, ты ешь в три раза больше того, что съедаешь обычно, и поэтому вовсе не теряешь веса — просто ты не набираешь его сверх того избыточного жира, который уже есть.

— Ты должна есть столько, сколько тебе хочется, — говорит свекровь.

Она кладет тебе на тарелку еще один баклажан, а твой супруг подкладывает туда же свой. Ребенок в спальне начинает вопить, и свекровь подхватывается, чтобы успокоить его.

— Не плачь, — слышишь ты. — Молоко уже скоро придет!

Тебе хочется заорать на всю гостиную, что у тебя есть имя, и это имя не Молоко! Но ты лишь молча ешь свои баклажаны.

«Сколько же будет длиться эта боль?» — спрашиваешь ты себя. Идет уже одиннадцатый день истязания сосков и ада материнства. Ты звонишь подруге и жалуешься ей на боль, бесконечную боль, которую испытываешь. Подруга отвечает, что некоторые женщины получают такое удовольствие от кормления грудью, что доходят до оргазма. Ты говоришь ей, что если бы дело обстояло так, ты была бы не прочь кормить грудью до тех пор, пока твой ребенок не вырос бы настолько, чтобы сбежать от тебя.

Полуночное кормление обычно бывает самой долгой и мучительной составляющей твоих материнских суток. Оно занимает от двух до шести часов. Ты перекладываешь ребенка от одной груди к другой, начиная с часа на каждый сосок, и понемногу уменьшая время до получаса, пятнадцати минут, восьми, двух, одной — поскольку соски становятся настолько болезненными, что даже мягкого прикосновения детской пеленки достаточно, чтобы пальцы на твоих ногах съеживались от боли, а слезы начинали ручьем течь по щекам. Ты пытаешься думать об оргазмах, в то время как часы своим медлительным «тик-так» длят твое страдание. Ты пытаешься думать о садомазохизме. Боль настолько интенсивна, настолько режуще реальна, что ты не в состоянии думать о ней как о чем-то, что может доставлять удовольствие. Ты понимаешь, что ты все же не мазохистка.

Ты больше не можешь кормить сидя. Ты пытаешься лечь на спину, чтобы кормить девочку лежа, как щенка, но форма твоих грудей не подходит для этого метода. Ты усаживаешь ее, оперев на спинку стульчика, и кормишь стоя. Ее ножки болтаются, но в такой позиции она вполне способна сосать твои измученные соски. Ты размышляешь о том, чтобы повесить себе на спину табличку: «Молочная заправка».

Твой зад достает тебя. Ты принимаешь теплую сидячую ванну, поскольку на какое-то время она помогает, и ощупываешь себя в воде, так осторожно, как только можешь. Между влагалищем и анальным отверстием ты находишь несколько плотных бугорков, которых там раньше не было, и с надеждой представляешь себе, что у тебя вырос второй, третий, четвертый клитор. Но когда ты приходишь к врачу, обнаруживается, что это всего лишь геморроидальные уплотнения.

— Я завязываю. Мне все это осточертело.

— Но ты кормишь всего лишь две недели! Сейчас самое тяжелое время, дальше будет только лучше, — подбадривает он. Нежно улыбается и пытается поцеловать меня в нос.

— Я говорю тебе, что заканчиваю с этим! Если я буду продолжать кормить, я начну ненавидеть девочку.

— Ты думаешь только о себе, — обвиняюще произносит он, указывая на меня пальцем. — Лучше грудного вскармливания для нее ничего не придумаешь, а ты вот так берешь и сдаешься! Я считал тебя более сильной.

— Нечего меня обвинять! Это мое тело, черт побери, и я буду решать, что мне с ним делать, а чего не делать!