Читаем Витгенштейн полностью

Во-вторых, эта произвольность может означать нечто более простое, но при этом и более интересное. Называя правило игры произвольным, мы тем самым подразумеваем лишь то, что не можем дать ему такого обоснования, которое впоследствии не подвергли бы изменению. Применительно к правилам «грамматики» это означает, что они в конечном счете необоснованны. Последнее утверждение легко доказывается при помощи простого факта: предположим, я хочу доказать правило, касающееся длины ствола: для этого я пойду взглянуть на «сами» стволы, дабы понять, что они представляют собой «в реальности». В таком случае я должен буду определить, является ли, например, стволом то, на что я смотрю, из чего следует, что мне заранее известно, что подразумевается под словом «ствол». А подразумевается под «стволом» то, что не может одновременно иметь две длины. Так что если я увижу нечто, имеющее две длины, то это не будет соответствовать тому, что подразумевается под словом «ствол», и, следовательно, я не смогу сказать, что действительно нашел ствол, имеющий одновременно две длины.

Очевидно, здесь мы ходим по кругу: чтобы узнать, что мне нужно искать, я должен знать значение слова «ствол», однако наличие у меня такого знания сразу же исключает возможность найти ствол, который имеет одновременно две разные длины, поскольку это будет вовсе не ствол (то есть не то, что «называют» стволом). Следовательно, у меня нет ни единого шанса отыскать ствол, имеющий одновременно две длины. Означает ли это, что стволы именно таковы в реальности? Конечно, нет! Это лишь означает, что «грамматика» слова «ствол» устроена так, что не позволяет нам называть «стволом» то, что может иметь одновременно несколько длин. Если мы все же это сделаем, значит, мы наделяем слово «ствол» иным значением. Следовательно, мы не выходим за пределы «грамматики». Как писал Витгенштейн в одном из своих сочинений начала 1930-х годов:

«Грамматика ни в чем не обязана отчитываться перед реальностью. Грамматические правила лишь определяют значение (лишь создают его), посему они не несут ответственности перед значением и в этом отношении являются произвольными»[31].

Для объяснения этого важнейшего пункта Витгенштейн иногда сравнивает правило «грамматики» с единицей измерения: выбор единицы длины делает возможным измерение, например, ствола, и полученная длина будет либо истинной, либо ложной. Однако выбор именно этой единицы длины, а не другой – это не выбор единицы длины, которая более или менее «истинна» по сравнению с другой. Иначе говоря, как только мы остановились на определенной единице измерения, мы можем приступить к измерению стволов или чего-либо еще, но, несомненно, не сможем измерить то, что служит для измерения. Это приводит Витгенштейна к слегка провокационному утверждению, что международный эталон метра, хранящийся в Палате мер и весов в Севре, сам не равен 1 метру, хотя мы и соотносимся с ним, как с эталоном, когда желаем понять, что являет собой 1 метр.

Произвольность «грамматики» – это не совсем тот тезис, который защищал Витгенштейн; впрочем, с его точки зрения, это не тезис вовсе, хотя приведенные выше соображения могут, по видимости, послужить доводом в пользу этой произвольности. Скорее, речь идет о чем-то, что мы будем вынуждены признать, если расширим свое видение функционирования языка. Описание форм использования языка, которое пытался осуществить Витгенштейн, приводит нас к мысли, что, если мы хотим продолжить искать обоснование, нам придется лишь предположить именно то, что мы стараемся обосновать, как было видно из примера со стволом. На этом этапе нам нужно остановиться и перестать «копать», в противном случае мы неминуемо окажемся на поверхности.