Читаем Вишневые воры полностью

Как и моя мать, какие-то вещи я иногда просто знала. И во мне росло подозрение, которое я не могла больше игнорировать.

Я вылезла из ванной, оделась и отправилась готовить ланч. Проходя через холл по пути на кухню, я подняла трубку и позвонила в особняк Флоренс. Когда она ответила сама, я положила трубку.

После ланча я решила перестать откладывать работу над заданием Нелло и вышла на террасу. Выдающихся успехов я от себя не ждала, поэтому решила взять маленький холст, который когда-то испортила случайным мазком зеленой краски. Я поставила холст на мольберт и надела фартук. В качестве модели я выбрала Зили, а с учетом того, что сейчас чувствовала по отношению к ней, основной эмоцией был назначен страх. Я порылась в коробке с красками, пытаясь подобрать нужный цвет. Очевидным выбором для изображения липкого, нутряного ужаса был черный, но мне казалось, что с этим я не справлюсь, поэтому я взяла тюбик с красно-фиолетовой краской – это был темный, ранящий красный цвет, который преследует. Я не стала разводить палитру, а просто выдавила шарик краски на старую кисть и атаковала холст несколькими агрессивными мазками. Ведь чем еще был страх, если не атакой, внезапным нападением? Я делала мазки, надеясь, что они отразят мои чувства, мой страх за Зили – где она была? с кем она была? – потому что к тому времени я уже поняла, что точно не с Флоренс.

Я понятия не имела, как должно выглядеть абстрактное выражение моего страха. Рисовать предметы и людей было легче, к этому я привыкла: я изображала Эстер в свадебном платье, Розалинду танцующей с Родериком, Каллу собирающейся на свидание с Тедди. Моменты страха заполняли мое прошлое и размечали настоящее, но придать им абстрактную форму было сложно – всем этим тошнотворным ощущениям, ужасу перед лицом неизведанного.

Я нанесла на холст резкий, похожий на рану мазок красно-фиолетового, затем еще один. Я вызвала в памяти картины в музее – «Горы и море» и «Память о моей матери» – и то, как они передавали движение, объемность и тайну, в особенности то, какие эмоции сообщала вторая картина. Выплескивая свой страх на холст, я положила его на пол и стала разбрызгивать поверх него краску, как, по рассказам Нелло, это делал Джексон Поллок. Тюбик с красно-фиолетовым был уже на исходе, а страха в своем произведении я пока не видела.

Прошло больше часа, а я все рисовала и рисовала, стараясь забыться в работе, – погрузиться в искусство всегда было для меня величайшим удовольствием. Но это задание сильно отличалось от того, что я делала раньше. Мне было не по себе и от этого нового опыта, и от нежеланных эмоций, которые он вызывал. Я рисовала, чувствуя беспокойство и с каждым мазком думая о том, что моя сестра мне лжет, пока наконец мой страх не слился в единое целое с красными ранами на холсте.

В своей записке Зили просила не ждать ее, поэтому я легла спать и даже не слышала, как она вернулась, а с утра, когда я открыла глаза, она уже собралась уходить. Чем бы она ни занималась, за это время она превратилась в ночное существо, появляясь и исчезая в начале и конце моего дня, стараясь не попадаться никому на глаза.

– Прости, если разбудила, – сказала она, бросая в сумочку пудру. – Я ухожу на весь день. – На ней было платье на бретельках, которое я никогда раньше не видела; ее голые, загорелые плечи были выставлены на всеобщее обозрение.

Я не стала спрашивать, куда она направляется, но она все равно пояснила:

– Мы с Флоренс и Эдвином снова едем кататься на яхте. Это так весело!

Я приподнялась, разглядывая ее. По сравнению с ней я казалась себе измятой и сморщенной изюминкой.

– Ты слышала, что я сказала? – нетерпеливо спросила она.

– Ты едешь кататься на яхте, – сказала я и снова опустила голову на подушку.

В тот день, оставшись одна, я достала наброски, которые сделала, когда рисовала себя, и попыталась преобразовать их в цветы. Но это оказалось гораздо труднее, чем я думала, и после нескольких часов напряженной работы за столом я решила, что, для того чтобы добиться эффекта, которого так искусно добилась Дафни на своей картине с ирисом, нужно обладать гораздо более глубокими познаниями в женской анатомии – такими, какими обладает орнитолог, изучивший каждое перышко пустельги или оляпки. Я не знала, как мне получить этот опыт, и мысль об этом граничила с непристойностями.

Я засунула альбом поглубже в шкаф, чтобы спрятать его от чужих глаз, и собиралась прокатиться на машине, когда услышала, что в холле открылась дверь. К моему удивлению, на кухне я нашла Зили, шурующую по шкафчикам.

– Не ожидала, что ты уже здесь, – сказала я, пристально разглядывая ее и пытаясь понять, действительно ли она каталась на яхте. Ее кожа и правда немного обгорела на солнце.

– Мы несколько часов провели на заливе, – сказала она, открывая пачку крекеров. – Это было восхитительно, но в какой-то момент все захотели вернуться.