Читаем Вирус бессмертия полностью

Стены и потолок палатки вспыхивают. Я слепну от неожиданного света.

Динамики выбрасывают в зал звук такого мощного взрыва, что я чуть не падаю с ног.

Я чувствую, как всего меня выдавливает через лопнувший череп — Боже мой, до чего же это приятно…

Потом:

Грохот взрыва переходит в гул.

Лучи прожекторов сбегаются в одну точку на потолке, все остальное погружается в темноту.

Пятно света на потолке превращается в атомное облако.

Атомное облако медленно разворачивается под стихающий гул взрыва. Оно бледнеет, гаснет и наконец растворяется в глухой черноте.

В зале зажигается свет.

Ах ты, черт. Потрясающе!

Ах ты, черт. Гениально!

После представления я отвел ребят в сторону, чтобы потолковать один на один. Когда выяснилось, что у них нет импресарио и они не связаны с «Мандалой» даже опционом контакта, я принял решение молниеносно.

Не буду вдаваться в подробности, скажу только, что подложил студии колоссальнейшую свинью. Я подписал со «Всадниками» договор, который сделал меня их импресарио и отдал мне двадцать процентов их сборов. Затем ангажировал их в «Американскую мечту» за десять тысяч долларов в неделю, выписал чек как директор «Американской мечты», положил его себе в карман как импресарио «Четырех всадников» и порвал свой договор с телестудией, оставив ей долг в десять тысяч долларов, а себе — двадцать процентов от сборов самой многообещающей после «Битлов» группы.

А какого черта, в самом-то деле: кто на мелком шрифте наживается, тот от мелкого шрифта и погибнет.

148 дней до часа «ч»…

— Вы ведь еще не видели пленку, Б.Д.? — спросил меня Джейк. Он что-то сильно нервничал. Для людей моего ранга привычно, чтобы подчиненные в их присутствии нервничали, но Джейк Питкин все-таки заведующий отделом монтажа на студии, а не рядовая мелкая сошка, ему, казалось бы, не к лицу робеть перед начальством. Неужели в слухах, которые до меня дошли, есть доля правды?

Мы были одни в просмотровой. По-моему, киномеханик нас слышать не мог.

— Видеть не видел, — ответил я. — Но слышал довольно странные вещи.

Джейк сделался бледен как смерть.

— Касающиеся пленки, Б.Д.?

— Касающиеся вас, Джейк. — Я дружелюбно улыбнулся: пусть знает, что я не придаю слухам никакого значения. — Я слышал, например, что вы не хотите пускать передачу в эфир.

— Это правда, Б.Д., — твердо сказал он.

— Да вы отдаете себе отчет в том, что вы говорите?! Каковы бы ни были ваши личные вкусы — кстати, если хотите знать, мне самому эти «Всадники» не по душе, в них есть какая-то патология, — но сейчас это самая модная в стране рок-группа. Этот гнусный мошенник Херм Геллмен содрал с нас двести пятьдесят тысяч долларов всего за один час. Двести тысяч мы ухлопали, чтобы отснять пленку, еще сто тысяч съела реклама — заказчики не жалеют расходов. Лента влетела в миллион, если не больше. И если мы не выпустим передачу в эфир, мы швырнем этот миллион псу под хвост.

— Я знаю, Б.Д., — ответил Джейк. — Знаю и то, что рискую потерять работу. И все равно я против того, чтобы передача пошла в эфир. Подумайте об этом. Давайте я покажу вам самый конец. Я уверен, вы поймете, почему я готов остаться без работы, и согласитесь со мной.

Под ложечкой у меня противно засосало. Надо мной тоже стоит начальство, и это начальство заявило, что программа «Всадники зовут» будет при всех условиях показана телезрителям. При всех условиях. И обсуждению этот вопрос не подлежит. Да, происходит что-то не совсем понятное. Время для коммерческой передачи купили у нас за неслыханную цену, и сделал это военный концерн, который никогда еще не заказывал нам рекламу. Однако меня гораздо больше беспокоило другое: Джейк Питкин не славился свободомыслием и независимостью взглядов, и вот поди ж ты — ставит теперь на карту свою работу. Значит, уверен в моей поддержке, иначе не отважился бы на такой шаг. Увы, от меня ровным счетом ничего не зависело, хоть Джейку я об этом сказать и не мог.

— Начинайте, — распорядился Джейк в микрофон. И когда свет в просмотровой погас, повернулся ко мне: — Вы сейчас увидите их последний номер, Б.Д.

…Чистое голубое небо на экране, томные, ленивые аккорды гитары. Камера медленно ползет по небу: легкие белые облака, маленькое, бесконечно далекое солнце — не солнце, а крошечная светящаяся точка. Эта точка подплывает к центру экрана, и в этот момент в аккорды электрогитары вплетается тихое жужжанье ситара. Медленный, очень медленный наезд на солнце. И чем больше становится его шар, тем громче жужжанье, гитара смолкает, и начинает отбивать ритм барабан. Громче, громче гудит ситар, и жестче стук барабана, и все быстрее, быстрее, а солнце продолжает расти, и наконец весь экран заполняет невыносимо яркое сияние. Ситар и барабан словно обезумели, но, перекрывая их, звучит голос — словно стон больного в горячечном бреду:

— Ярче — тысячи — солнц…

Свет чуть бледнеет, из него проступает прекрасное лицо женщины с темными волосами, огромными глазами и влажными губами, и вдруг на звуковой дорожке остаются только приглушенные воркующие звуки гитары и тихие голоса:

— Ярче тысячи… тысячи солнц!